Я принесла Вам книгу. Понимаете, когда я была маленькой, мы с отцом по очереди читали книги, а потом делились друг с другом впечатлениями. Впечатлениями, которые возникали после прочтения – через несколько минут. А потом сверяли их через дни, недели, месяцы. Ощущения от прочитанного видоизменялись с течением времени, выхолащивались, наносное выпаривалось, и оставались только крупицы соли – каркас замысла, как образчик идеальной ретроспективы бытия.

Разумеется, так было не со всеми произведениями. Очень часто папа читал скучные, смертельные книги о репрессиях и прочих «радостях» сталинского периода. Различные дневники и откровения выживших, с трудом доставаемые издания с пометкой «совершенно секретно» заполоняли нашу библиотеку. Но иногда мы с ним читали что-то жизнеутверждающее, совершенно неисторическое, витиевато гениальное. Маркеса, Набокова, Миллера, Хемингуэя. (Последний был не слишком витиеват, но определённо гениален.) Послевкусие, ломота в конечностях, передозировка прочитанным, как правило, были гораздо приятнее самого процесса чтения. После мы не просто не начинали новое произведение, а оттягивали момент расставания с героями, пребывая в состоянии мистического погружения в суть увиденного, услышанного, прочувствованного.

Беспомощные, сами по себе ничего не значащие буковки, заполонившие огромную снежную равнину равнодушной бумаги, складываются в слова, предложения, абзацы, главы; увлекают за собой в удивительный ладный мир, созданный в чьём-то воображении. Мир абсолютный, но вместе с тем и абсолютно неприспособленный к другому миру, начинающемуся за острым краем листа. Как жаль, что книги обладают общечеловеческим жизненным свойством, склонностью к завершению! Было бы хорошо, если бы они никогда-никогда не заканчивались, так, как это умеет делать абсолютная любовь, перетекать в некую смысловую вечность.

Мы часто проделывали с отцом следующее: быстро-быстро прочитывали, а потом смаковали ускользающую реальность, проговаривая слово за словом, чтобы ещё раз почувствовать. Как правило, я подмечала детали, упорхнувшие от него, он же в свою очередь умел трактовать замысел так, как умеют это делать только отцы-одиночки, посвятившие жизнь ребёнку.

Мой отец – это зрелое воплощение моего внутреннего мира, может быть, я скажу сейчас банальность, но и я для него была своего рода книгой, которую он, как грамотный перечитыватель, знал наизусть, от А до Я, в то время как мне самой вся моя прошитая суровой нитью конструкция была недоступна. Над самим собой не возвысишься, со стороны не глянешь, страницами не пошелестишь, не сравнишь себя сегодняшнего с собою вчерашним. Для него же это было занятием простым и в какой-то мере обыденным, ведь всякий воспитыватель живёт только сравнительными характеристиками, что было до воздействия и что стало после.

Я принесла Вам книгу, понимаете? Вы понимаете, что это значит?