Знаете, Аркадий Анатольевич, бывают такие местности (как правило, это большие города), в которых ты чувствуешь себя, словно с открытыми глазами, а бывают такие, в которых глаза становятся узенькими щёлочками, как у фигурок китайских воинов. О вторых не вижу смысла затевать разговор, а вот о первых стоит разговаривать бесконечно, ведь нет ничего важнее этой откровенной широкораспахнутости. Верхнее веко соприкасается с нижним в немилосердном, но кратком акте мигания, подобно затвору фотоаппарата: «Клац-клац-клац…» Едва уловимый шелест ресниц, натяжение кожных складок, украшаемых женщинами, сменяется побровной гармошкой, припорошенной тальком теней, ради цепкости взгляда. Бесконечно можно смотреть, как падает снег, как идёт дождь, как снуют или застревают в пробках машины… Люди – диковинные и невзрачные, красивые и не очень, назойливые и молчаливые – делают местность не просто географическим пятном на карте, а открывшейся перспективой за рамками собственных памятных наблюдений.
«Добро пожаловать из снежного края в Ялту семнадцатилетнюю», – конечно, здесь имелась в виду Ялта семнадцатиградусная, хотя, может, и семнадцатилетняя, если брать в расчёт возраст случайной попутчицы. Прищурившись, прикрывая глаза ладонью, бродили мы по набережной январской Ялты, иногда спускались по белым ступеням к пляжу, осторожно подходили к самой кромке спокойного Черноморья и трогали пальцами воду. Вода эта, несмотря на название, не была похожа на ледяную воду Стикса, скорее, на любопытный нос большой и доброй собаки – слегка влажный, слегка холодный… Она то утыкалась в ладонь этой своей прохладной влажностью, а испуганно отступала под влиянием невидимого маятника, скрытого в морских глубинах. Мы жмурились от счастья и звонили всем подряд, чтобы радостно похвастаться фоном телефонного разговора – прибоем посреди длинной домашней зимы.
«Если долго-долго идти по рельсам, может наступить зима…» – первое, что сказала моя попутчица, выйдя на перрон в хлопьях предутреннего снегопада. Белая мошкара по-летнему плясала вокруг жёлтых фонарей, старинное здание вокзала смотрело одноглазо и радостно, колёса видавшего виды чемодана не желали катиться по узкой очищенной дворниками дорожке. «Видишь, зимою надо путешествовать налегке», – сказала я. «Или вовсе не путешествовать… Пора прощаться», – добавила всё та же случайная моя собеседница. «Пора… Сейчас пора такая зимняя, в смысле – сезон». Я поплелась влево, таща на плече огромную сумку; она обогнула вокзал, толкая перед собой чемодан, и растворилась в снежном «Никогда-не-встретиться- больше».
Утро наступило нескоро, зимнее, неистовое, искрящееся, ослепляющее, и снова глаза мои стали лишь прорезями для обозревания только самых необходимых предметов и действий. Никакой распахнутости и уж тем более внимательности ждать от органов зрения дома не приходится. Дом он потому и дом, чтобы глаза могли облизывать углы, не придавая значения ничему. В редкие дни межсезонья, когда на улице уже не солнечно, но ещё и не снежно, где-то в районе листопадов октября или предпасхального голода, город в котором родился, преображается и обнажается, как умеют это делать только опытные женщины с деформированными телами, – через фатин и сети различных бельевых ухищрений, придуманных полусумасшедшими дизайнерами. То есть полностью его разглядеть не получается.
Но стоит попасть в эти же периоды межсезонья в какой-нибудь правильный город, как тут же, с радостью бесстыдной исполнительницы танцев для взрослых, новый неизведанный мир начинает стелиться по округлости напряжённого глаза, принимает его форму, подобно силиконовой линзе, отпечатывается где-то внутри коробочки наблюдателя. Со мною неоднократно происходила эта трансформация, когда вместо клейкой влажности под веками наступала сухота от щедрого разглядывания местности. Хорошо знакомые с детства деревяшки подпирали плотные кожаные рольставни, и я могла бесконечно долго наслаждаться видами без пауз и передышек.
И, что самое удивительное, Аркадий Анатольевич, всё это издевательство над собственной плотью никоим образом не сказывается на зрении в дальнейшем, равно как и не отражается в зеркале сеткой лопнувших сосудов. Для себя я окрестила этот феномен «эффектом торта», который не стремится стать жирным боком или животом, а лишь баюкает вкусовые рецепторы, чтобы потом, сорвавшись в жерло вулкана, ухнуть в самую раскалённую домну, где желудочный сок и прочие пищеварительные приспособления сделают своё дело. Хрустящий под ногами октябрь западных городов, призрачный, эфемерный, дымчатый апрель столицы, самое начало опаздывающего ноября в соседнем городе на большой реке, первые числа трудоголического мая в окрестностях исторической битвы за престол…
Я бы хотела, чтобы мы когда-нибудь поехали вместе в один из таких городов и глядели во все глаза на здания, машины, улицы, людей вокруг, друг на друга, в конце концов. Желание, безусловно, глупое, как и всякое невыполнимое желание, но мне почему-то кажется, что если бы мы оказались вне обстоятельств времени и места, сумели бы перехитрить этих наших стражников и взглянули бы на мир без уродливого сослагательного наклонения, мы могли бы многое изменить…