Не так давно я узнала, не помню уже откуда, скорее всего, из просторов необъятной сети, о том, что человек видит себя в зеркале ровно в пять раз красивее, чем он есть на самом деле. Представляете, какая математическая точность, ровно в пять раз, как они смогли это подсчитать? Я всегда была недовольна перевёрнутой амальгамной копией, которую с детства считаю своим достоверным отражением, и теперь, обладая этим новым знанием о склонности индивида приукрашать себя мысленно, впала на какое-то время в состояние лёгкого помешательства. Если то, что я вижу, ухудшить даже в два или три раза, то некрасивая женщина, глядящая на меня из зазеркалья, станет поистине уродом, живущим по эту сторону стекла.

Я часто задумывалась над странной трансформацией, настигшей меня в границах пубертата: каким образом красивая девочка с глазами газели и угольным каре превратилась в страшную, невнятную, незапоминающуюся особу с жиденькими волосёнками и облезлыми глазками. Если поднять семейные архивы и заглянуть на пару десятков лет назад, с матовых чёрно-белых и бурых морских снимков на Вас будет глядеть поистине ангелоподобное создание, окружённое фатиновыми бантами и атласными лентами времени под названием детство. Отрочество отсекло всю эту воздушность как нечто ненужное и превратило меня в угловатого мальчика. Стрижка, джинсы и чёрная водолазка только усиливали некую инопланетную андрогинность. В пятнадцать впервые покрасила волосы в кроваво-красный, чем ужасно испугала родителей, которые в этом моём поступке усмотрели нечто большее, чем просто желание выделиться. В шестнадцать обрилась наголо, тем самым подтвердив их догадки, что девочка выросла раз и навсегда. На выпускной я пришла с коротким ёжиком, выкрашенным в фиолетовый цвет, в длинной парчовой юбке цвета мокрого асфальта и кружевном чёрном топе, подчеркнувшем болезненную худобу рук и не менее болезненную округлость спины в районе грудного отдела. Кифоз запущенный, как защитная реакция организма на всяческие выпады со стороны родственников, или место с зачатками тех самых ангельских крыльев с фотографий детсадовского периода?

Принимать себя уродом не так уж и сложно, как может показаться на первый взгляд, ты просто признаёшься себе в этом каждое утро, когда чистишь зубы, и забываешь на целый день, пока снова не впериваешься в собственное отражение вечером. Уродливая цикличность – взгляд в зеркало, констатация и так до бесконечности. Вернее, до конечности, до того момента, когда вопросы красоты перестанут волновать, ровно до той минуты, когда появится осознание прожитых лет, которые общим морщинистым знаменателем уравняют первых красавиц и первых уродин в единый термин – старушка.

К сожалению, а для таких как я, к счастью, человек не способен пронести внешнюю красоту через всю свою жизнь, если только жизнь эта изначально не была отмерена скупой пряхой. Почему одним так невыносимо везёт, и они вырастают в красивых представителей рода человеческого, а другие всю жизнь вынуждены нести бремя примитивной необработанной маски, скрывающей, возможно, красивую душу. Куда проще было бы, чтобы понятия красоты внешней и внутренней соответствовали друг другу: появилась бы возможность различать с первого взгляда, кто хорош, кто плох, а не монтировать внутри себя специальную распознавательную систему, пропускающую через свои жернова бесконечные лица прохожих с одним желанием – узнать родного, близкого человека.

А потом ещё эта история с фамилиями. Я всё думаю, почему так ладно на Вас сидит Ваша – Краст. Это всё потому, что даже предки Ваши были прекрасны, уже тогда в те давние, позабытые, припорошенные пеплом столетий, времена люди ценили красоту, как нечто лю́бое взгляду, и отмечали это в прозвищах, которые позже закрепились за целыми семьями. Как же это приятно, должно быть, оставлять потомкам в наследство не только хорошенькое личико, но и оправу к нему в виде правильной фамилии, оповещающей окружающих о целой династии породистых людей. Вы, пожалуйста, не обижайтесь, что я применила здесь это словцо. Это любимое бабушкино, когда она видела красивых людей, непременно констатировала: «Порода». В её представлении это была наивысшая похвала, никаким украшательством или этими эпатажными штучками, именуемыми стилем, обмануть бабушку было невозможно, она опиралась только на фенотип, геометрию лица и осанку. Меня она определяла так: «Зато смышлёная…» Как же мне хотелось услышать нечто иное, возможно даже: «Смазливая», так она отзывалась о миловидных обезьянках, моих дворовых подружках.

Как я ни пыталась сделаться красивее, все мои попытки были тщетными и жалкими. Младшего брата отца я терроризировала вопросами, не получая на них ответов. Он – мужчина, парящий в облаках зачитанной до дыр классики, обладал скудными знаниями относительно современных канонов. Я канючила, топала ногами и требовала попунктно озвучить необходимые ингредиенты. «Большие глаза, длинные ресницы, белая кожа…» – перечислял дядя Жора и с ужасом замолкал, глядя на некрасивую девочку, выпучивающую, что есть силы, глаза. Со смехом сейчас вспоминаю все эти случаи, представляю, каким было зрелище, когда я, собрав волю в кулак, превозмогая неприятные ощущения, выкатывала органы зрения чуть ли не на кончик носа. «Маленький рот, жемчужные зубки…» – отдышавшись, продолжал дядя, а я уже неслась к зеркалу, чтобы оценить проблемность нижней трети лица. Однажды, когда взрослые уехали по своим взрослым делам, я покрасила свои огромные кроличьи зубы маминым перламутрово-белым лаком для ногтей. Хорошо, что все вернулись поздно, когда уже закончилось детское время, и меня тут же отправили спать. Остервенело я счищала остатки дневной красоты с помощью зубной щётки и радовалась тому, что мне не пришло в голову выкрасить всё имеющееся во рту количество, а только резцы да клыки.

Мои подруги всегда были красивыми, стройными, глупыми и благосклонными, я же, глядящая волчонком из-под косматых бровей, не отличалась приветливостью и была сторонницей постоянного самокопания. Минимум логики, необходимый для того, чтобы существовать, был главным достоинством окружающих меня девушек в глазах мужчин, наряду с косметически искушёнными лицами. Косметика – маленький космос женского лица, идеальность овала, прорисованные карандашом брови, подчёркнутые морозной свежестью скулы, скульптурирование форм как основа счастливой, безбедной жизни. Тяжкая ноша утончённых, скуластых красавиц, несущих свою красоту как нечто уникальное, была не по силам мне – девочке без художественных навыков и желаний. Но я переборола себя и погрузилась в пучину украшательства своего асимметричного лица.

Через какое-то время мне удалось обрести ту внешность, которую Вы видите. Ежеутренне зеркало лифта отражало уверенную женщину неопределённого возраста с ухоженными, блестящими волосами. За дорогущей оправой сияли два мыслящих глаза, в ушах поблёскивали жемчужные пусеты, ноги не болели от немыслимых туфель, даря своей обладательнице если не красоту, то хотя бы лёгкость походки. Я себе начала нравиться глобально и по частям, лицо становилось всё более симметричным и правильным по мере того, как счётчик моего возраста переключал значения от чисел однословных к двусловным. И вдруг я узнала, что то, что мы видим в зеркале, ровно в пять раз лучше оригинала. Меня это повергло в замешательство, и стало понятно, что некрасивым девочкам никогда никуда не деться от своей внешности хотя бы потому, что правду о себе они знают с детства. Горькую правду пигалиц…