Меня притягивает Ваше равнодушие, хотя мне и больно осознавать его по отношению к себе. Более того, я завидую ровности Вашей души, она для меня, как опухоль Гарика, – диагноз, вызывающий смешанные чувства ревности и жадности. Ведь у меня сплошная душевная выпуклость, нечто накожное, шелушащееся, взаимодействующее с температурой воздуха и воды. Оттого-то я крайне теплолюбива, даже летом кутаюсь в шерстяные кофточки и жилеты, а душ принимаю исключительно парообразующий, чтобы хоть как-то согреть мою несчастную душу, переросшую тело, вернее, отторгнутую внутренностями, вытесненную к верхним слоям организма.

С такой душой, находящейся не там, где следует, очень несладко жить. Иногда, когда простыни излишне накрахмалены и больше напоминают наждачную бумагу, чем хлопковую материю, моя неправильно расположенная душа имеет свойство натирать жуткие мозоли и, как следствие, – кровоточить. Кровь её не видна, но это не уменьшает общей кровопотери после ночи на свежем белье. Всякий имеет возможность прикоснуться к моей душе, поэтому я так не люблю, когда люди подходят слишком близко, не выношу оказываться в толпе или очереди.

Расстояние между мною и Вами постепенно уменьшается благодаря временному отрезку, отведённому для беседы, мы встретились в этом кабинете для того, чтобы сократить путь к пониманию, вначале на миллиметры под кожу, позже на сантиметры в сторону нутряного ядра. Но что значат эти миллиметры и сантиметры в контексте световых лет, на которые мы успеваем отбежать друг от друга за одну лишь минуту внезапно навалившегося молчания?

Аркадий Анатольевич, мне хочется знать, что думаете Вы об этом моём застревании посреди жуткого безвременья, с тех пор как время начало отмеряться настенным тиканьем внутри нашего пространства. Всё, что вне этих стен, меня мало интересует, режим смертных, их прислушивание к гулу телевизора и бульканью чайника, скорбное выражение лиц, если на улице не заладилось с погодой, почти такое же скорбное, если заладилось. Почти как они, я чувствую себя разбитой и растоптанной, с большим трудом мне удаётся собраться с мыслями, сохраняя при этом, насколько это возможно в моём случае, красивое лицо. И потом эти проблемы с душой, которая не желает находиться на своём месте и постоянно мигрирует, даже если её зафиксировать скотчем. Всё чаще я задумываюсь о таинстве восковой депиляции, не применительно к волосяному покрову, доставшемуся мне в наследство от дедушки, а по отношению к вздыбленностям рассобачившейся души. Избавиться хоть на какое-то время от её всевидящего покровительства.

Давно, классе в восьмом или даже ещё раньше, я мечтала выучиться на врача. Подросток, бывший когда-то мной, – угловатый, полуботанический почти мальчик в мечтах ездил каждый день на троллейбусе по мосту через речку в медицинский университет учиться лечить людей, но меня всегда пугала подноготная и методы, с помощью которых необходимо изучать внутренний мир человека. Проще говоря, я боялась трупов. Когда я немного повзрослела, то поняла, что мёртвые не так страшны, как рисует детское воображение, и с опаской следует относиться к живым людям, которые, несмотря на прекрасные рефлексы, идеальный сердечный ритм и свежий цвет лица, мертвы внутри, но было уже поздно что-либо менять. Теперь же после встречи с Вами я совершенно перестала страшиться покойников, сами слова «покой», «покои» навевают на меня ощущение какой-то бесконечной умиротворённости, лёгкости, свободы.

Представляете, мы с Вами могли бы быть коллегами, членами братства людей в белых халатах. Встречались бы в коридорах больниц и на конференциях, но тогда у нас было бы так много общего, что разговоры утратили бы всякий смысл. Оскудевшие ручейки несли бы только сухую информацию о времени и месте, диагнозе и рекомендациях. Я словно сожалею о том, что так не вышло, но стала бы сожалеть Анна Каренина о поезде, под который не удалось кинуться? Или наоборот, возрадовалась бы тому, что поезд ушёл, оставив после себя блестящие рельсы, испачканные мазутом, и шпалы, окроплённые детской мочой, ведь детям не объяснишь, что на станциях организм должен блокировать свои естественные точки выхода, так же как блокируются двери вагонного сортира полупьяной женщиной в синей плохо сидящей форме.

Смерть Карениной стала бы абстракцией, а не тем конкретным, удушающим, полосующим, животным ужасом, в который погружается читатель. Почему она не могла любить понарошку и умереть понарошку, почему обязательно было так её расчленять, вначале словами, а затем с применением металлического инструментария? А всё очень просто: потому что, если не говорить о любви, а просто любить, не произнеся ни слова из придуманных кем-то до тебя признаний, молчать, как рыба, не обретшая речь, любовь всё равно будет проступать через поры и слизистые к поверхности. Её невозможно закапсулировать и спрятать, ею можно только пренебречь, как чем-то неважным, неострым, неволнующим. Так зачастую происходит с мужчинами, но женщины не склонны к транжирству, когда дело касается чувств, они намеренно сохраняют их, оберегают, тиражируют.

Какое непонятное выражение, которое я не могу до сих пор осмыслить: «Выйти в тираж». Мне кажется, что нет ничего лучше для писателя, поэта и всех прочих безумцев, чем равняться, но не на крылатость этой фразы, а на её истинность. Кто придумал, что «выйти в тираж» – это исписаться? «Выйти в тираж» – это выписаться, дойти до той точки, когда чтение становится невозможным, потому что автор уже находится на недосягаемой высоте для читателя, где-то в поднебесье, когда рукопись не воспринимается другим человеком, а сразу отвергается по причине устойчивого непонимания.

Мы тренируем вкусовые рецепторы, оттачиваем сексуальные навыки, читаем книги, от детских потешек до философских трактатов, и в какой-то момент зацикливаемся, находим любимые блюда, останавливаемся на паре-тройке ощущений, начинаем предпочитать тот или иной жанр. Человеческий организм растёт до двадцати пяти лет, какая несправедливость! Почему вся наша жизнь не может подчиняться графикам накопления денежной массы, почему графики роста – фикция, выдумка, обман? Точка невозврата, после которой начинается плавное скольжение вниз… Но есть же люди, сумевшие преодолеть земное притяжение, отбросившие привычку тяготеть, склоняться, и мы о них сразу штампом: «Вышел в тираж!» Просто вышел на иной уровень развития, недоступный, неосязаемый, не поддающийся словесной формулировке.

Ваше же равнодушие как раз из разряда того, что поддаётся формулированию, оно задевает меня за живое лишь потому, что я ещё сама слишком тёплая и не доросла, да и вряд ли когда-нибудь дорасту.