Наутро Ушац отправился в аэропорт встречать Пилевского. Аэропорт казался огромной сетью, поднявшей из моря драгоценный улов. Кишела толпа, магазины сверкали витринами, манили рестораны, звенели, отзываясь эхом, голоса. За стёклами, среди бесцветного пекла, скользили громадные приземлившиеся самолёты, под крыльями висели двигатели, как тяжёлое коровье вымя.

Пилевский, сойдя с самолета, искал по телефону Ушаца.

– Я прилетел, Леонид Семёнович, где же вы? – в его голосе были беспомощность, паника. Он всё ещё не вырвался из-под ужасной опеки, ждал подвоха, ареста.

– Вижу вас, Рем Аркадьевич. Вас нельзя не заметить, – бодро отозвался Ушац, углядев на сползавшей ленте эскалатора Пилевского. Перенял его саквояж, помог выхватить из круговерти чемоданов багаж, толкал тележку, беззаботно, услужливо, окружал Пилевского улыбками, шутками.

– Добро пожаловать в страну нефтяных королей, зыбучих пеков и верблюдов.

– Я бы предпочел взять сейчас билет в Париж и оказаться в стране Нотр-Дам-де-Пари.

– Ещё успеете, Рем Аркадьевич. Поживите в Дохе, насладитесь дивной Аравийской пустыней, шелковыми песками, перламутровым морем.

– Я уже насладился русской пустыней. Теперь хочу попасть в парижский оазис, – Пилевский в первые минуты казался сутулым, испуганным, затравленно рыскал глазами. Теперь же распрямился, просветлел, жадно смотрел на разноцветную толпу, не грозившую арестом, насилием. – Боже, неужели я вырвался из их мохнатых окровавленных лап?

Ушац привёз Пилевского в отель «Голден океан», проводил в номер, прохладный, с тонкими цветочными ароматами, с видом на морскую лазурь. Город был похож на рассыпанные по берегу перламутровые ракушки. Пилевский осмотрел номер, задержал взгляд на чистом потолке, и Ушац усмехнулся. Пилевский искал и не находил купидонов.

Он ждал Пилевского к обеду в ресторане, но тот извинился, сославшись на усталость, сделал заказ в номер. Свидание с Наседкиным намечалось вечером в ресторане «Аль Нахам». Столик был заказан Ушацем. Наседкин прилетал из Стамбула прямо к столу. Ушац, коротая остаток дня, пил кофе в холле, наблюдал людей, среди которых угадывал разведчиков всех мировых разведок. Они слетелись в Доху, узнав о встрече Пилевского и Наседкина. Ушац, устроитель секретной встречи, был агент сразу многих разведок, тех, что свили резидентуры в памятниках Москвы. Он был самый ловкий, оснащённый, прозорливый из них. Обманывал, пускал по ложному следу, подбрасывал дезинформацию, ссорил государства, гасил и развязывал конфликты, менял границы, создавал новый образ мира. Он управлял историей, сидя в стеклянном стакане отеля на берегу Персидского залива. Попивал густой нестерпимо сладкий кофе, глядел, как бесшумно скользят лифты в стеклянных колодцах. Своими взлётами и падениями ежеминутно меняют мир, его зыбкие дышащие контуры.

В холл спустился Пилевский, в лёгком белом костюме, без галстука, он казался преображённым. Из него улетучилась мгла. В лице появились оси симметрии, вокруг которых надлежащие места заняли нос, подбородок, глаза. Казалось, он прошёл курс лечения. Смотрел на Ушаца радостно и таинственно.

– Вижу, у вас всё благополучно, Рем Аркадьевич. Когда вы оглядывали свой номер, мне показалось, что вам не хватает портрета Егора Тимуровича Гайдара работы художника Фавиана. Скоро вы увидите художника Фавиана и закажете ему новый портрет.

– Мне нет нужды видеть перед собой начертанный образ Егора Тимуровича. Он утратил для меня всякую телесность и обрёл вид голограммы, вспышки света. Теперь я могу носить с собой повсюду образ Егора Тимуровича.

– Иудейские пророки создали образ абстрактного Бога. Могут носить его с собой по миру, не нуждаясь в изображении.

– Егор Тимурович в виде голограммы пребывает со мной в прямом общении. Раз в день между мною и ним проходит сеанс связи. Я не смог пообедать с вами, потому что у меня был сеанс связи с Егором Тимуровичем.

– О чём шла речь?

– Я спросил Егора Тимуровича, как он относится к подвигу четырёх юношей, летевших бомбить храм Василия Блаженного и погибших над Кремлём.

– Что ответил Егор Тимурович?

– Он назвал их «камнями преткновения», о которые споткнулась блудница, то есть Россия. Он их назвал «камнями побиения», которыми побили блудницу. Он назвал их «камнями познания добра и зла». «Краеугольными камнями», лежащими по углам Третьего храма. «Замковыми камнями», смыкающими купол Третьего храма. Сказал, что время собирать камни, и блажен тот, кто их собирает, то есть, я. Сказал, что нужны тысячи подобных камней, чтобы сложить из них стены храма, – взгляд Пилевского заметался по холлу, взлетел в стеклянную высь и замер. Узрел голограмму.

– Я думаю, что ваша встреча с Артуром Витальевичем Наседкиным будет посвящена сбору камней.

Было время идти в ресторан «Аль Нахам», куда прямо с самолёта прибудет Артур Витальевич Наседкин. Ресторан «Аль Нахам» размещался на двадцать первом этаже, и в то время, когда самолёт Наседкина приземлялся в аэропорту Дохи, Ушац и Пилевский на бесшумном лифте вознеслись на двадцать первый этаж и оказались в просторном ресторанном зале. Царил мягкий сумрак, редкие столики были заняты, и на тех, где сидели люди, и на пустующих горели свечи. Огромное, во всю стену окно смотрело на ночной город, который казался бриллиантом. Другая стена являла собой озарённый аквариум. В волшебных лучах плавали диковинные рыбы, струились водоросли, текли серебряные пузыри.

Ресторан напоминал сказочный подводный храм, горели свечи и плавали глубоководные рыбы.

Метрдотель, высокий красивый араб с чёрной бородкой, белозубой любезной улыбкой, отвёл Ушаца и Пилевского к столику у толстого стекла, за которым переливалось бриллиантовое ожерелье, трепетали бесчисленные огни, вдруг обрывались, и начиналась непроглядная тьма ночного моря.

– В вашем ресторане чувствуешь себя рыбой, – Ушац перебирал разложенные метрдотелем карты блюд.

– К нам заплывают очень крупные рыбы, – блеснул улыбкой метрдотель, откликаясь на шутку Ушаца. – Сделаете заказ?

– Через некоторое время. Ждём, когда приплывёт очень крупная рыба.

Пилевский листал карты с изображением множества кушаний на тарелках, шипящих сковородках, блюдах.

– Прекрасная закуска. Но нет алкоголя. Шариат, – печально произнёс Пилевский.

– Алкоголь в Европе. Напьётесь в Париже, закусите в Дохе.

– Уж нет. Буду пить, не закусывая.

Ушац завороженно смотрел на аквариум. По дну стелился, волнообразно играя плавниками, изумрудный электрический скат. У поверхности резвилась небольшая розовая акула с крохотным хищным ртом. Злые разноцветные рыбы, переливаясь радугами, дрались, ударялись глазастыми головами. Серебряные луны мерно всплывали, замирали, все в одну сторону и резко ныряли. Аквариум был полон движений, скольжений, любовных игрищ, жестоких схваток, жадных поеданий. Ушац созерцал дивную молчаливую жизнь, и в нём зарождалась метафора, пело предчувствие, созревала мистерии. Рыбы были агенты мировых разведок, прознали о предстоящей встрече Пилевского и Наседкина. Стремились выведать её содержание. Ушац, «двойной агент», охранял тайну встречи, обманывал, сбивал со следа, делал ложные утечки, фальшивые вбросы. Мир был громадный аквариум, в котором скользили агенты разведок, шевеля плавниками, вращая телескопические глаза, посылая серебряные лунные отсветы. Ушац был таинственной рыбой, всплывшей из пучин мировых потрясений.

Он почувствовал порыв влетевшего в ресторан ветра. Этим порывом было появление Наседкина. Он шёл через зал к их столику, и казалось, летевший за ним ветер колеблет пламя свечей. Его чёрные, поднятые ветром волосы плескались за спиной крыльями. Он пересёк зал, раскрыл руки, и Пилевский упал в его объятья. Они обнялись. Долго держали друг друга в объятьях. Ушац видел, что встретились не просто единоверцы, соратники, закадычные друзья, но духовные братья. Их братство содержит множество тайн, несусветных зверств, возвышенных откровений.

– Боже, Рем, неужели для того, чтобы встретиться, нам нужно было перелететь половину земного шара!

– А раньше я просто ждал, когда твоя машина ночью привезёт тебя из Кремля в Барвиху, и мы будем сидеть на открытой веранде моего дома, пить вино и смотреть, как белые мотыльки вьются вокруг лампы, словно ангельские хороводы.

– Это было в последний раз, когда Президент пригласил меня в кабинет и сказал: «Ты должен покинуть страну, иначе…» Тебе не сделали подобного предложения, Рем?

– Мне намекали, но я остался.

– Ты великий человек, Рем. Благороднее всех нас, убежавших. Я счастлив, что вижу тебя! – они снова обнялись, держали друг друга в объятьях, словно боялись, что их разлучат.

Ушац чувствовал, как созревает метафора. Чувствовал её созревание, как сладость в паху. Ждал, когда сладость приблизится к сердцу и начнётся мистерия. Уселись, рассматривали карты блюд. Через зал от дверей, где маячили телохранители, шёл метрдотель. Белоснежно улыбался, чернея усиками. Приблизился, наклонился к Ушацу.

– Прошу извинить, господин Ушац, вас просят пройти в дирекцию.

– Кто просит, зачем?

– Хотят передать подарок.

– Господа, я через минуту вернусь, – Ушац встал, – в выборе блюд полагаюсь на вкус Рема Аркадьевича.

Ушац шёл за метрдотелем, мимо столов с горящими свечами. В озарённом стекле аквариума, среди серебряных пузырей, следили за ним агенты разведок. Розовая акула из американской военно-морской разведки сжала в трубочку маленький хищный ротик. Ушац выходил из дверей, когда таинственный винтообразный вихрь развернул его голову, и он увидел дальний столик с сидящими Наседкиным и Пилевским, окно с бриллиантовым городом. Трескучий, грохочущий взрыв превратил столик в шар огня. Жаркий удар отшвырнул Ушаца в глубь вестибюля, и он, отлетая, видел, как чёрно-рыжее пламя летает по ресторанному залу, из лопнувшего аквариума рушится водопад, выскальзывают рыбы и плещут на полу среди разорванных, шевелящихся тел. Раскалённый ночной воздух ревел в разбитом окне. Ушац успел запомнить телохранителей, метнувшихся в пламя, липкий, в слизистых рыбах, пол, расщеплённые столы, и среди разгрома на уцелевшем столе продолжала гореть чудом уцелевшая свеча.

«Это я», – оглушённо подумал Ушац. Могучая рука дернула его к лифту, толкнула в капсулу. Он помчался вниз, оставляя за собой растерзанный ресторанный зал и одинокую свечу.

Человек, втолкнувший его в лифт, был неразличим, лицо скрывала надвинутая панама. Тот же человек больно протолкнул Ушаца сквозь стеклянную карусель дверей, протащил по раскалённому воздуху к машине. С силой пихнул в салон, тяжко плюхнулся рядом. Машина помчалась. Ушац посмотрел на соседа. В сумраке салона, под полями туристской панамы увидел лицо полковника Морковина, его блеснувший хищный весёлый взгляд.

– Здравствуйте, Леонид Семёнович!

Всё было молниеносно. Дорога в аэропорт с мотавшимися пальмами. Паспортный контроль с нелюбезным полицейским. Огромный, сияющий в ночных прожекторах фюзеляж «Боинга». Озарённый жемчужным светом салон с элегантными стюардессами. Вой турбин. Улетающий косо вниз бриллиантовый город, где в разгромленном ресторанном зале, среди окровавленных тел и хлюпающих хвостами рыб горела одинокая свеча.

«Это я!» – отрешённо думал Ушац, провожая исчезающий бриллиант.

Ровно ревели турбины. Полковник Морковин и Ушац сидели в салоне первого класса и пили виски со льдом. Из сумрака возникали прелестные аравийские стюардессы, любезно, на английском, спрашивали, не угодно ли чего господам. Полковник Морковин на чистейшем английском просил ещё виски, на этот раз без содовой, безо льда, только с ломтиком лимона.

Ушац не узнавал в вальяжном, с сибаритской внешностью, европейце, гонявшем в гранёном стакане кристаллик льда, обитателя захудалой квартиры в Свиблово с фальшивой кладбищенской розочкой.

– Вам было угодно, Всеволод Петрович, выхватить меня у смерти за минуту до взрыва. Вы не захотели пожертвовать мной в ходе операции. Благодарен.

– Счёт шёл не на минуты, а на секунды. На микросекунды взрыва. И на годы, последующие за взрывом. Вы, Леонид Семёнович, совершили подвиг разведчика. Без вас операция была бы невозможна, как и последующие.

– Предстоят и другие? Какие?

– Операцию в целом планирует руководство, а мне поручают её малый фрагмент. Нам с вами поручают, Леонид Семёнович.

– Значит, меня в скором времени ожидает следующее задание? – Ушац смотрел на умягчённое благостное лицо полковника Морковина, помнил недавний, в лифте, хищный, беспощадный взгляд киллера, постный вид сельского учителя и блистательное явление в образе голливудского актёра. Сидящий рядом человек был страшен и прекрасен, непознаваем в своих превращениях, вызывал в Ушаце восхищение. Он вдруг вспомнил, что подобное восхищение вызывал в нем Наседкин, которому Ушац присягнул на вечную преданность и любовь, а потом привёл его к месту казни. Предал Наседкина, совершил величайшее злодеяние. Предательство благодетеля. Но это предательство не сокрушало Ушаца. У него появился новый благодетель, а за ним и последующие. Политика, как и искусство, состоит из непрерывных предательств и обретений. Ушац, творец, соединял в себе художника и политика. Был редким среди смертных, кому дано при жизни управлять историей, а после смерти памятью о себе сохранять её непрерывность.

Сидя в салоне «Боинга», пролетая над ночными хребтами, морями, разливами рек, поднося к губам стакан душистого виски, он оставлял за собой горящую одинокую свечу, уцелевшую среди мировых катастроф. «Это я!»

Но в Катаре оставалась мишень, которую он не сумел поразить, Виктор Львович Лазуритов, виновник его мучений. Ему за двадцать миллионов он продал любимую женщину, и пока Лазуритов жив, эти двадцать миллионов будут невыносимой укоризной, продолжат мучения. Полковник Морковин уничтожит Лазуритова, как уничтожил Наседкина, и избавит Ушаца от мучений.

Ушац лепил из Лазуритова мишень для полковника. Лазуритов был агент украинской разведки, лицо, приближённое к украинскому президенту, ненавистник России, лично пытавший русских военнопленных.

– К нему на допрос доставляли русских пленных. Он раздевал их донага, кастрировал и окровавленные фотографии посылал родителям пленного. Он чертил карту Кремля. Вместе с Наседкиным готовил план вторжения в Россию и перенесение на русскую территорию Правительства в изгнании. Уничтожьте! Ваш долг уничтожить этого смертельного врага нашей России! Вы слышите меня, Всеволод Петрович?

– Слышу вас, Леонид Семёнович.