Искусные врачи зашили Ушацу рассечённый затылок, волосы скрывали шов. Но рассечён был не только затылок. Рассечена и поругана была его личность. Попрана гордость, сломлена воля, растоптана вера в данный свыше дар очаровывать, обольщать, владеть умами, кружить голову женщинам. Было осквернено сокровенное искусство «магического конструктивизма», инструмента двух разведок, «двойным агентом» которых он являлся. И всему виной была кукла, которую он слепил из папье-маше, научил танцевать, кланяться, брызгать на грудь душистый настой лаванды, прежде чем лечь в постель. Ушац ненавидел Ирину и Ядринцева, желал им мучительной смерти. Ходил в морг туберкулезной больницы, где на мраморных столах лежали сгоревшие в чахотке мертвецы. Оттуда посылал Ирине и Ядринцеву тёмный луч ненависти, желая заразить их чахоткой.

Среди мучительных метаний и унизительных самоистязаний последовал звонок от маркетолога Анны Павловны. Она настаивала на встрече. Голос её был холодный, сдержанный. Подобно Ушацу, она была агентом, «каналом связи» с Артуром Витальевичем Наседкиным. Но в холодных интонациях маркетолога слышалось нежное, женское, зовущее. Ему захотелось увидеть Анна Павловну, вспомнить их «собачью свадьбу», убедиться, что он по-прежнему желанный обольстительный мужчина, угадать в женских глазах влечение.

Свидание состоялось в рыбном ресторане «Эрвин» подле гостиницы «Украина». Ресторан был великолепен. Как морской прибой, шелестели голоса, блестели хрустали, серебрилась чешуя, в разноцветных кольцах смотрели немигающие рыбьи глаза. Официанты подносили к столам деревянные блюда с лиловыми рыбинами на мелком колотом льду. У рыб вяло поднимались хвосты, открывались алые жабры. На блюдах розовели королевские креветки, окутанные паром, прямо из кипятка. С лёгким стуком сыпались на тарелки чёрные глянцевитые, пахнущие морем раковины. Официанты держали в серебряных щипцах фиолетовых осьминогов с завитками шевелящихся щупальцев. Казалось, рядом, за стеной ресторана, волнуется море. Причаливают остроносые рыбачьи челны. Смуглые от южного солнца ловцы выгружают на берег хлюпающий, бьющий хвостами, стучащий клешнями улов.

Анна Павловна шла к столу. Ушац видел её английский костюм, скрадывающий зрелую полноту, слиток уложенных золотистых волос, полные ноги на высоких, волнующих взгляд каблуках. В ней не было ничего от влажной, жарко дышащей женщины с тяжёлыми, как адыгейские сыры, грудями. Словно не она лежала на шкуре немецкой овчарки.

– Добрый вечер, Леонид Семёнович, извините за опоздание. Дорогу перекрыла полиция. Кого-то выводили из гостиницы «Украина», – голос Анны Павловны был холоден, сдержан, но чуткий слух Ушаца уловил в нём трепет потревоженной женственности.

– Это всё, что их доблестные войска могут сделать с Украиной, – Ушац засмеялся, хотел казаться ироничным и бравым, но выдала жалобная тирольская фистула.

Анна Павловна усаживалась. Ушац смотрел на её пальцы с нежными фиолетовыми ногтями и тянул ноздрями воздух, желал уловить запах спрятанного в костюм тела.

– Не дожидаясь вас, я сделал заказ. Мне казалось, у меня была возможность изучить ваши пристрастия.

– Ваша наблюдательность, Леонид Семёнович, делает вас незаменимым в глазах руководства.

Похвала была пустяшной, ничего не стоила, но Ушац услышал в ней сочувствие к его горестям и был благодарен Анне Павловне.

– Вы сегодня бледны, Леонид Семёнович. Вам не здоровится?

– У каждого из нас, дорогая Анна Павловна, случаются моменты печали. Есть чему огорчаться.

– Но только не вам, Леонид Семёнович. Вы удивительный. Природа наградила вас даром. Вы так не похожи на современных суетных, мелких, пошлых мужчин. В них нет подлинной природной силы, божественного дара. Всего этого в вас в избытке, Леонид Семёнович.

Ушаца изумило это внезапное женское восхищение. Оно было несвойственно сидящей перед ним холодной деловой даме. Подобная пылкость была не к лицу разведчикам. Видимо, женское взяло верх над профессиональным.

– Вы преувеличиваете мои достоинства, Анна Павловна, – потупился Ушац. Это смущение служило искусству обольщать, было тонким переходом от делового общения к интимному.

Несли заказ. Появилась высокая стеклянная ваза с лепестками строганины. Лепестки были скручены, как лопасти, розовые, белые, красные. Их отсекали острейшим ножом от замороженного максуна, осетра, нельмы. Полагалось макать их в соль с перцем и есть, пока они оставались ледяными, запивая водкой. «Агенты» чокнулись, и было чудесно наблюдать, как по-женски морщится от горечи Анна Павловна, отгоняя ладонью огненный дух.

– Вы, Леонид Семёнович, обладаете даром создавать миры, в которые погружаете человека, который открывает в себе спящие возможности. Он начинает летать. Я испытала это на себе, когда посетила вашу презентацию. Вы показывали череп динозавра, утверждая, что существовала цивилизация динозавров, владевших тайнами атомного ядра. Они строили атомные станции. Катастрофа на атомной станции в Якутии привела к гибели динозавров и появлению алмазных россыпей. Я слушала вас и взлетела. Превратилась в большую синюю стрекозу и летала среди тропических папоротников. Мир дробился на тысячу миров, и в каждом я видела вас.

– Это дар левитации. Могу сделать так, что вы сейчас утратите вес и взлетите к хрустальной люстре, – Ушац протянул руку, порываясь коснуться её груди.

– Но тогда я не смогу выпить эту рюмку! – Анна Павловна отстранилась, певуче засмеялась, чокнулась с Ушацем и ловко, по-гусарски, опрокинула рюмку. Хватала перстами лепестки строганины. Ушац, начинавший чудесно пьянеть, подумал, что пора бы снова перейти с Анной Павловной на «ты». Но тогда это оборвёт пленительный период флирта, чудесный обряд ухаживания.

– Очень трудно найти среди людей понимание, – жаловался Ушац, играя обездоленного. – Люди перестали понимать прекрасное. Перестали верить в чудесное.

– Но я понимаю, я верю, Леонид Семёнович. Ваша «эстетика мистического концептуализма» основана на ещё неоткрытых законах восприятия, на неведомых законах физики. Я была на вашей выставке, посвящённой Древнему Риму. Вы поставили на серебряный поднос камень, выпавший из стены Колизея. Предлагали поцеловать камень и переселиться в древний Рим. Я поцеловала и стала гладиатором, мощным воином с железными бицепсами и набрякшими семенниками. Это было так чудесно, так неожиданно. Мне хотелось сражаться, убивать. Не хотелось возвращаться в наше время и снова стать женщиной.

– Я поторопился вернуть вас обратно, Анна Павловна. Ваша женственность делает мир добрее, теплее, прекраснее, – на этот раз попытка коснуться груди Анны Павловны удалась.

– Вы делаете этот мир прекрасным, Леонид Семёнович.

Ушац услышал, как стукнули под столом упавшие на пол туфли, и тёплая, чуткая стопа с шевелящимися пальцами стала шарить по его ноге, пробираясь выше и выше.

– У человека только две ноги, а могло бы быть и восемь, – с тонким намёком произнёс Ушац.

Словно услышав его, официант поставил на стол две плоские тарелки. На них, как скрипичные ключи, красовались щупальца осьминога.

– Вы прекрасны, Анна Павловна, – благодарно произнёс Ушац.

К нему возвращалось достоинство. Он начинал снова верить в себя. Его ценили, им восхищались, его желали. Щупальца на тарелке изгибалась, как вензель. Ушац вонзил в осьминожий отросток вилку, отсёк ломоть, наслаждался вкусом, не мешая Анне Павловне шалить под столом. Анна Павловна исцеляла его, была необходима, незаменима.

Водка сладко пьянила. Щупальца извивалась на тарелке, как локон. Чуткая стопа Анны Павловны нашла, что искала. Ушац не хотел, чтобы блаженство кончалась, чтобы Анна Павловна распростилась с ним. Ушла, оставила его, неприкаянного, полного сомнений и страхов. Хотел, чтобы Анна Павловна осталась навсегда.

– Дорогой друг, – произнёс Ушац, – Называю вас так, ибо робею назвать вас любимым другом. Нас связывают долгие и прекрасные отношения. Рискуя жизнью, мы боремся с чудовищной властью, бессовестно терзающей Украину. Мы готовы пасть в этой праведной борьбе. Мы два нелегала. Нам грозит разоблачение. Так давайте же последуем обычаю нелегалов, создадим супружескую пару. Давайте поженимся, мой любимый друг!

– Вы делаете мне предложение? – ахнула Анна Павловна.

– Станьте моей женой.

– И вы не будете раскаиваться? Не будете упрекать себя?

– Я долго думал об этом. Я уже не мальчик. Мне чужды легкомысленные поступки.

– Да и я не молода. Но сможем ли мы жить под одним кровом? Пройдём ли испытание бытом?

– Мы пройдём все испытания, любимая. Если нас ожидает провал, и нас арестуют, и будут пытать, и приговорят к расстрелу, как чету Розенберг, погибшую на электрическом стуле, я хочу, чтобы нас вывели вдвоём в час утренней луны, и мы стояли у расстрельной стенки, обнявшись.

– Пусть стреляют! Пули ещё будут лететь, а мы превратимся в двух чудесных синих стрекоз, и мир распадётся на тысячу миров, и в каждом будем мы, и не хватит пуль, чтобы попасть во все бесчисленные миры.

– Ты овладела «эстетикой магического конструктивизма», этим незаменимым инструментом разведок.

– Я совсем потеряла голову. Я должна передать вам поручение Артура Витальевича Наседкина.

– Нет, нет! Только не здесь! – Ушац приложил палец к губам и оглядел зал. – Ни слова! Нас могут услышать! Едем ко мне. Там я узнаю поручение.

В такси Ушац пожимал тёплую послушную ладонь Анны Павловны, торопясь пролететь по сверкающей Москве и восполнить утраты, понесённые недавно в собственном доме. Место унижения и позора станет местом одоления и торжества.

Квартира показалась Анне Павловне знакомой. Не здесь ли она отбивалась от назойливого спаниеля, выгибала спину и плотно упиралась четырьмя лапами в пол?

– Нет, нет, дорогая, тебе померещилось. Я не держу собак, – Ушац ввёл Анну Павловну в спальню, в усыпальницу фараона, расположенную в глубине пирамиды. Анна Павловна, увидев испещрённые иероглифами стены, золочёный саркофаг с ползущим скарабеем, не стала дожидаться приглашения и небрежно разделась, грациозно отбрасывая в сторону каждый предмет туалета. Взошла на ложе и легла, полная, белая, пленительная, окружённая богами и воинами Египта.

– Ты где, мой фараон? – позвала Анна Павловна. Ушац появился в усыпальнице, неся банку мёда. Мёд был оранжевый, собран пчёлами на заливных лугах Нила.

– Зачем мёд, любимый?

– Ты мумия, и я стану тебя бальзамировать.

Анна Павловна была знакома с «эстетикой магического конструктивизма» и теперь, став женой Ушаца, смирялась с его фантазиями. Ей приходилось с ними жить.

Ушац, мастер бальзамирования, приступил к действу, сберегающему труп Анны Павловны от разложения. Тщательно смазал тело мёдом – так, чтобы ни одна клеточка её не подверглась тлению.

Поверх медового слоя полил Анну Павловну вишнёвым вареньем. Намазал горчицей. Обсыпал сахарным песком. Крепко посолил. Побрызгал соевым соусом. Покрошил зелёный лук. Мелко построгал морковь. Положил несколько веточек петрушки. Задумался, всё ли совершил, согласно рецепту жреца. Вчитывался в иероглифы, не пропустил ли что по рассеянности. Хлопнул себя ладонью по лбу.

– Вот, голова садовая! – побежал на кухню, нашёл в морозильнике замороженную клюкву, взял твёрдую ягоду, поспешил в опочивальню и положил клюковку на живот Анне Павловне, высоко дышащий под слоями бальзамов и смол.

– Теперь, любимая, нас не разлучит даже смерть!

Он обнимал её среди египетских богов с пёсьими головами, воинов с ястребиными клювами. Его страсть была слепой, удушающей. Он восстанавливал своё величие, своё попранное достоинство. Он мстил своим обидчикам, желал им смерти. Но при этом его не оставляло чувство, что он попал в кастрюлю с борщом или в миску с компотом.

Утомлённая, липкая, пахнущая мёдом, с листиками петрушки в волосах, Анна Павловна передала наказ Артура Витальевича Наседкина.

– Вам надлежит встретиться с Ремом Аркадьевичем Пилевским, реанимировать тему партии и осуществить операцию «Парапланы Пилевского». Детали операции вам известны. Срок исполнения – немедленно.

Ушац извлёк листик петрушки из волос Анны Павловны. Ему показалось странным, почему после замужества она вновь обратилась к нему на «вы». И как после столь бурных ласк сохранилась не раздавленная клюковка.