Я в колодце. Я на дне какой-то ямы. Я ползаю среди грязи, опавших липких листьев и будто ищу, ищу… Это лес непролазный! Скользко. Листок таит под собой что-то… Что это там, под листьями? Я разгребаю их. Под ногти набивается грязь, иголки еловые… Голова! Твоя голова… Трава прошлогодняя прилипла ко лбу. Я снимаю, снимаю её. Слизываю грязь языком. Голову Твою вылизываю. Бедная моя голова… То есть Твоя голова! Но где же Ты? Только голова? А-а-а-а, она голая! Я её всю облизала. Слизала… Тебя нет?

Март 97-го

Дворник на улице провозгласил: «Вы прекрасны! (Сам он в очках.) Ну, вы же не модель! Я вас люблю! Я вас всё время здесь вижу!» Да, какой-то человек с улицы видит меня, а С. нет. Где он всё время?

История алкоголички и русского джанки. Да-да! Я дарю вам – цитируйте, хватайте, нате-нате!!! Лидеры! Всё равно сами ничего придумать не можете. Вам всегда надо дать что-то. Как собакам-попрошайкам. «Ну расскажите нам, расскажите что-нибудь, ну хоть чуть-чуть, мы сами уж разовьём, дорасскажем-допридумываем… Да наврём просто! Только зацепочку дайте какую-нибудь…» Вот и нате!

Когда бы ни шла я подземным переходом, в толпе, или переходом – опять в толчее – в метро и даже на эскалаторе вверх или вниз, затылок в затылок, всегда, всегда я ищу Тебя. И как ненавистны мне все эти в косухах! Пугающие. Потому что – а вдруг это Ты?! В солнечном сплетении что-то начинает стягиваться, завязываться в узел… Дыхание учащённое. Мельком мысль – как я выгляжу?.. Но это всегда не Ты. И сразу всё равно – и как я выгляжу (лучше вообще быть невидимой), и в косухах эти…

Мелкий тип на Китай-городе: «Вы в метро?! Да-а-а. Не очень, конечно, это… ну…» Так бы и дала ему по башке! А чего вы не покупаете мои книги, CD, кассеты? Не ходите на наши концерты? Не даёте нам заработать! А? Сукин ты сын! Ещё пиздит чего-то, от горшка два вершка… Всё измеряется деньгами. И Ты тоже – идёшь сейчас где-то, и в руке у тебя стодолларовая, уже потная… Или Ты засунул её в паспорт, а он у Тебя во внутреннем кармане, на груди, рядом с сердцем… И сейчас Ты отдашь её за некий порошок с крошкой, желтоватого слегка цвета. После того как Ты «вмажешься» и «повисишь» где-то там – может, и на лестничной площадке, на каком-нибудь открытом до сих пор чердаке. Ты ведь настоящий москвич, старожил, знающий все закутки и тайные уголки города, – Ты направишься, скорее всего, пешком, к дому. И всё время, пока Ты будешь идти, держа руку в кармане и ощущая пакет с порошком, Ты будешь думать – где Тебе взять денег на следующий раз…

Как это люди, приходящие на наши концерты – прося автограф! – могут еще спрашивать: «А вы пишете что-нибудь?» Будто всё, что они только что слышали/видели не написано? Они, что же, думают – это не всерьёз?

Всё происходящее… Они ведь сами только что орали, визжали, аплодировали… вот, сейчас – хватают за руку, лезут прямо к лицу, хотят потрогать. Вот на ногу наступил… ой, какие цветы… что-то суют… это их стихи…

Нет, это подружки… автограф для жены всегда просят мужчины/парни – будто боятся признать, что им может нравиться моя книга… песни не стыдно признать?

Или они думают, что вот тот факт, что я на сцене не одна, снимает с меня личную ответственность? Но я ведь нашла этих людей, и Ты их тоже нашёл-привёл, и вот мы все вместе стоим и творим эту интимность, смешанную с торжеством и доводящую человека до ЧЕЛОВЕКА! Они все себя Людьми чувствуют, соучаствуя, Личностями. Это ведь о них! Они думают. Даже не думая – чувствуют, во-первых.

От них хочется убежать. Сразу после – хочется. Потому что это как-то неверно – только что с ними будто эксгумацию проводил или вскрытие, или будто ебался с ними, да! Но это было по какому-то тайному договору. Как между сеньором и вассалом.

Причём мы меняемся ролями всё время… Потом всё как будто заканчивается. Сразу после. Договор будто уже недействителен. А они продолжают лезть, приближаться вплотную – от этого страшно! Бежать, бежать хочется! И Тебе тоже – всё время хочется убежать из этой реальности в какой-то не совсем сон, но и не явь. И Ты идёшь к этим и делишься с ними собой. Да, Ты там у них проводишь эксгумацию, вскрытие себя самого! Ты ебёшься с ними, пусть и виртуально – но Ты позволяешь им увидеть Тебя в таком вот виде: со вспоротым брюхом, кишки наружу, черепная коробка наполовину сдвинута, от глаз остались одни белки, и рот открыт… Потом Тебе, наверное, хочется уйти и от них. Когда «приход» ослабевает и Ты «возвращаешься»…

Только Ты почему-то не возвращаешься ко мне сразу. Ты где-то ходишь, сидишь, ждёшь чего-то… А я всё время жду и ищу Тебя.

Пазолини 75 лет… было бы, доживи он. Ни его гомосексуализм, ни коммунизм, ни антифашизм, ни все прочие его «анти» и «измы» сами по себе не обеспечивают ему величия. Да, собственно, новое поколение, в массе своей, даже и знать об этом не будет. А будет просто смотреть на его статические мизансцены, напоминающие классическую живопись. И смотрит. И изумляется – как такое можно снимать? А где же «экшн»!? Впрочем, может, уже и не смотрит. Есть Гринуэй – он попсовей, конечно. Как будто альбомы шикарные листаешь. Всё по горизонтали проходит. А глубина?

На самом же деле даже какие-то советские фильмы привлекают именно этой медлительностью, отсутствием физических действий, но – крупным планом, лицом во весь экран, глазами, тенями, тем, что ничего не происходит. Якобы. Не мельтишит уж во всяком случае. Правда, когда это очень долго и напыщенно/заумно – раздражаешься. Хорошо бы соединить и то – движение, динамизм, и другое – раздумье, кристаллизующуюся мысль, невесомость. Но всё равно должен быть драйв.

Как это некая Фанни (Каплан?) в «НГ» назвала рецензию на наш концерт «Драйв, кайф и аромат мужчин…», имея в виду под последним строчку песни «Поедем на войну»: «…запах мужской и терпкий». Получается аромат? Воля должна получаться. Этот запах, память о нём, должны обеспечивать волю к преданности.

Сколько патологии на местном ТВ! Какие-то трупы, пьяные хари, бездомные дети, жалкие старухи, опять трупы, жуткие и беспомощные военные, дети-наркоманы, родители-воры, Черномырдин с баяном, Жириновский с пузом. Ельцин-«понимаешь», опять трупы, куски человечины… Чего пытаются достичь всей этой фантасмагорией? Это правда жизни? Да враки! Не бывает так. И в ящике, в новостях в 19:00, не должно так быть. Это какая-то болезнь. Внутренняя. Какой-то распад. Разложение.

«Долгий путь в жилище Наташи Унгехойер» – опера Хенце 71-го года. Мне нравится такое длинное название. Моё жилище мне не нравится. Потому что оно не моё. Оно несёт на себе отпечаток его хозяев, а вернее – хозяйки. Саша Кинчевская спросила – что вы здесь делаете?! Изумлённо глядя на рассаду, клубни картофеля, горшочки, горшочки, нитки-пряжу… Я?.. Я жду С.

«…Немалую часть тиража целого ряда журналов («Новый мир», «Октябрь», «Знамя» и др.) оплачивает фонд Джорджа Сороса… «Сейчас, – говорит С. Чупринин[158], – мы существуем в стилистике не нищеты, но – опрятной бедности». («Центр Плюс». Январь 1996 г.)

Собственно, эта стилистика (стиль) – суть всего советского периода. «Мы бедные, но гордые!» и есть опрятная бедность! Аккуратные заплатки, художественная штопка, перелицованное (бабушкино) пальто…

О, эта тянущаяся по пятам нить из клубка детства… Это и о теме «The Wall», и… о Иоанне IV (Грозном), и о себе самой… Почему Савицкий когда-то давным-давно в Париже сказал, что это проблема писателей из «совка». Из-за отсутствия возможности пройти психоанализ якобы. И вообще – от неумения стать взрослыми. Но это типично мужская проблема, по-моему… Тот же Хемингуэй разве всю свою взрослую жизнь не нёс какую-то странную ненависть к женщине (то есть к матери!), а Ромен Гари – наоборот. Это ведь у них из детства! А Савицкий что несёт? Джаз. То есть неангажированность, непричастность. Нечто… Он о нём рассказывает, но не переживает его… Он ему может нравиться, как пальто шик-дизайнера. Помню это его пальто – цвета… очень молочного шоколада.

Неизбежно ощущение потерянности. Когда проходишь путь индивидуализации, становления личности и отделения себя от всего, углубления в себя… Отчуждённость. Одиночество. Но потом-то ты всё видишь-умеешь-понимаешь и можешь уже безопасно быть со всем миром? Ты и есть мир. Это технократы – покорители мира? Это у них – Я и Мир. Мир и Я…

Январь 96 г.

Наркотики дают человеку возможность дерзнуть выйти за себя. Только дерзнуть. Не значит, что любой сможет.

«Каждое столетие даёт человека, который стоит во главе расы, и каждые десять лет даёт особенного человека, который превосходит тех, кто за ним следует, силой выражения. Каждый год рождается человек, который представляет более высокий тон, чем средний. И каждый месяц и день рождается человек, который находится на вершине времени» (Алан Лэо. «Эзотерическая астрология»).

И этого человека в себе чувствует С. и… и ещё очень многие, но совершенно разные люди. И я, я чувствую… но в особенности – я чувствую полную интеллектуальную, или, вернее сказать, экзистенциальную, беспомощность здесь. (Невероятная беспомощность бытия… перефразируя Кундеру.) Это уже не 94–95-е годы. И совсем не похоже на то время, когда, живя в Париже, можно было писать что-то сюда. Сейчас я здесь, всеми своими потрохами. Я очень In.

Ещё одна передача о «фашистах» Щекочихина-уродца. Засланный к «фашистам» журналист – неграмотный. Почему, делая такие передачи, они не позаботятся о том, чтобы обличители не выглядели бы так отвратно. Все как на подбор уроды. Или ярко выраженные семиты (в простонародье – «жидовская морда»). Кто угодно подходит под «фашиста», т. е. все неугодные! Баркашов под дулом автомата – жалок (его засняли сами фээсбэшники). И чисто по-человечески его можно понять (под дулом автомата…)

«МК» же приветствует «налётчиков» и такой вот стиль…

Май 95 г.

Мне не хватает общения с кем-то оттуда. Кому ничего не надо объяснять, с кем всё понятно на уровне личного опыта. Роберт Могутинский вот такой был. Вообще, он был too good to be true! Иногда Дугин казался не совсем местным. Но как вспомню его с Летовым в переулке Калошином – и смех и жуть: два деревенских мужика, чуть ли не в валенках, с бородами-лопатами, прибывшие в столичный град, – идут озираются, на всё диву дивятся, на ус наматывают, недовольны Московией. «Непорядок!» – в бороды бубнят, брови хмуря. И то, что один в очках, а другой тройку европейских языков знает (калякаем по-басурмански – Клюев!), не спасает. Дремучие. Себе на уме. Хитрые. И какие-то вязкие. Запутаешься с ними. Увязнешь.

«Всякое отрицание, чтобы быть живым и поэтичным, должно делаться во имя идеала…» (Белинский). В трагедии герой неизбежно погибает или «теряет навсегда покой и блаженство жизни» (он же). «Борьба с противостоящими герою обстоятельствами – обязательное условие подлинной трагедии… Особенность траги-героя – борение…»

Л. нужен ребёнок. То есть – фотография с ребёнком. Он – борец с абортами.

Лето 94 г.

А задают ли в школах сочинения? Как вот помню, в L-А нам по английскому языку педагог (явно феминистка и левая) задавала, на «трепещущие» темы – об отсутствии общественного транспорта и об автомобиле… А здесь сейчас?.. О чём вы думаете, когда едете в машине?

Когда я еду в машине, я всегда интересуюсь, какую радиостанцию слушают. Обычно, если это профи, занимающиеся извозом (так здесь говорят), то у них «Русское радио».

Ехала я через Рижскую эстакаду, и какая-то песенка как раз странная звучала: «Крепитесь люди, ведь скоро лето»[159]. Наверное, старая какая-то. По тексту судя. А за окном, вдали, высились старые дома, трубы каких-то заводов-фабрик, много путей железнодорожных внизу, провода, провода… Никаких реклам как раз не было видно. И как будто 75-й год. Будто давнее вернулось… Они, конечно, не знают, как было в 75-м, те, что сейчас пишут сочинения. Впрочем, и те, что писали в XIX веке, году в 1893, не знали, как было двадцать лет назад. Их не было!!! Но это неважно. Я ведь вспоминаю не дорогу и не музыку, а состояние. Моё личное состояние-переживание. Это дежа вю, в хорошем смысле. И на каком-то физическом, чувственном уровне. Это как похоть. Непреодолимое, тягучее желание. Всё внутри становится таким тёплым, гладким, шёлковым. Облизанной карамелькой. Влажной ночью с запахами. Расщелиной глубокой и тёмной, откуда идёт запах, поднимается вверх, вверх… Летает бабочкой ночной с красными глазами. У неё вдруг появляются лапки лангусты. Крылья перламутровые осыпаются пудрой. Под ногами – хруст. Это Ты раздавил мою лангусту-карамельку-желание. Почему Ты давишь все мои желания?

В карманах у Тебя много карамельных конфет.

1 час 20 минут.

Вот прошёл час и двадцать минут следующего дня.

Пройдёт день, настанет вечер.

Пройдёт вечер, закончится ещё день.

Пройдёт много дней – закончится молодость.

Молодость, проходя, – закончит меня.

Пройду я – а Ты закончишься?

Они все-все-все болтуны! И живут, живут, живут!!! И ты – ходишь где-то и живёшь! Сам.

Опять исчезло 50 баксов.

Да никто из них не заканчивается! Я прохожу-ухожу, а они… они живут дальше! Больше! Никто из них не закончился, не закончил. Они только все говорили, что без меня – конец!

«Растраченный миллион» – называлась бессонная ночь. 8000 франков. И это привело в ужас моего мужа. (Несмотря на то, что это ведь мои деньги… Да, но партия важнее и превыше всего!) Вообще он против того, чтобы я выступала меньше, чем за 500 долларов. А его партия против того, чтобы люди работали в иностранных фирмах. Они борются… А я курю американские сигареты.

Лето 94 г.

Я сижу в дурацком кресле, и задница ниже коленок. Как можно так вот писать что-то!.. А я пишу. Я ставлю перед собой маленькую табуреточку и… Я всё время в три погибели. У меня действительно три погибели.

Эта квартира – бетонная клетка. Холод. И Твой героин. Неужели это никогда не кончится? Как же так? Я так вот буду жить теперь всегда?

Контрибуции… Побеждённое государство выплачивает победителю. Я – государство. Ты узурпировал меня, всю мою приватность (если Ты понимаешь, что это такое!), и Ты наложил на меня контрибуции. У меня контузия!

Два года с героином. Его, пожалуй, с большой буквы надо писать. Очень важный господин. Да! Одушевлённый предмет. Лицо! Мистер Героин.

Когда доктор Веденяпин изобразил его как некоего Змея – кистью руки, как в пантомиме, – представилась кобра. Но кобру гипнотизирует играющий на флейте. А здесь – Змей гипнотизирующий, он сам и есть – Волшебная флейта. Голодная. Требующая жрать.

Тебе очень понравился этот образ. Может, потому что таким образом с Тебя снимается ответственность. Ведь это не Ты хочешь Героин, а Змей. Некое второе Я. Диктующее свои условия. При алкогольной зависимости – это почти то же. Этот зов-голос-требование, неизвестно откуда идущее, молоточками стучащее по мозгам… Как это он мне сказал в 94-м году: надо постоянно думать о том, что болен, и тогда будешь здоров. То есть думать, что я болею – принимаю какие-то лекарства, например антибиотики, – и поэтому не могу выпить. Но это относится к людям, себя любящим. Заботящимся о себе, жалеющим себя и щадящим… Берегущим себя. Это очень американский принцип – накопление. Себя не тратить. Аккуратно расходовать. Потому что любишь себя.

Здесь это не поймут. Здесь любить себя – значит потакать всем своим желаниям-прихотям. Баловать себя любимого, не отказывать себе ни в чём… А Ты, Ты человек-закон. Ты вообще не приемлешь никаких рамок-границ. Ты сам их обозначаешь. Ты – Ветер! И Ты, как маленький, становишься жестоким, злым и, если Тебе в чём-то отказывают, – готовым убить. У Тебя в Голове не укладывается – как это может быть, чтобы Тебе отказали, что Ты не можешь сделать, как Тебе хочется.

Какой Ты хитрый! Ты ведь даже виду не покажешь, что обижен! Ни-ни! Ты шёлковый, как Твои локоны когда-то… Но внутри Тебя образуется нечто – комочек-узелок. Который растёт и становится гигантским комом. Камнем, невероятной величины и тяжести, который можно исторгнуть только путём исполнения желанного. Деланьем желаемого. Прелесть! Тебя затягивает Прелесть! Как это говорил доктор-жулик Маршак, лечащий за 4000 долларов (гарантирующий выздоровление!): если ваши дети испытывают дрожь при виде конфет, чего-то вкусного, впадают в истерику, когда их этого лишают… значит, в дальнейшем они легко могут поддаться наркомании и алкогольной зависимости!

Петя Каменченко ненавидит этого жирного Маршака-обманщика. (Господи, ещё с такой фамилией! Сколько прекрасных стишков детских у Маршака… сказок…) И этот тоже – «лечит» мозги россказнями! Взрослых несчастных людей! Их матерей, родных, жён! Все, мол, будете здоровы! Ещё какую-то дуру американскую привёз как наглядный пример. Да русские этого не понимают! Что это ещё такое – процесс ремиссии?! Если я не пью, то и не алкаш. Не колюсь – не наркоман.

Алкогольная зависимость развивается долго. Алкоголизм – это долго. Это как само принятие алкоголя. Вот вы сидите-выпиваете-разговариваете-танцуете… И так много лет! Годами! И потом – не вдруг! – но как-то перестаёте танцевать, а продолжаете выпивать-разговаривать. Потом и разговаривать надоедает. И вообще – лучше всего выпивать в одиночестве. Никто не достаёт, никому ничего не надо объяснять, думаешь-мечтаешь… Потом уже меньше думаешь и чаще выпиваешь. Быстрее. Ещё быстрее. Скорее! Потом – не помнишь…

Три месяца ежедневных инъекций героина – и ты уже завис! Не то что у алкашей – руки трясутся. Жить не можешь! Всё трясётся! Вся жизнь содрогается. Жизнь – Героин! Это вот та самая прелесть, вожделение к которой и заставляет кровь в мозгу закипать. Мозгов уже нет!

И не будет ничего, если не дать Героина! Дайте-дайте-дайте мне мою Прелесть, а не то исчезну с лица земли.

Вообще, весь мир живёт под знаком Прелести. Это вещи, машины, дома, квартиры, поездки, зубы, носы, высасывание жиров, наращивание грудей, влияний, власти. Власть. Это самая большая Прелесть. Хотя её и не возьмёшь в руку, как пачку сигарет со стола. Но тем-то она и привлекательна. Её нет как предмета материального, но все знают, что она у Тебя есть. Если есть. И если она есть, то и материально её всегда можно подтвердить. Но имеющим её всё это не надо: машины-вещи – они могут прийти в робе. И специально даже придут! Чтобы подчеркнуть ничтожность всех этих дураков, борющихся за обладание вещами. Ведь самое-то главное всё равно у них! Это как Буш младший, топающий в Овальном кабинете (наверняка ведь топал!) А я… разве я топаю? Я плачу и прошу. Умоляю: Мистер Героин, пожалуйста! Отдайте мне любимого! Верните мне моего любимого…

Kampf in der Einkreisung – бой в окружении.

Kampf unter besonderen Verhaltnissen – бой в особых условиях.

Kampf in der Nacht – ночной бой.

Zum Kampf! – к бою!

Если так, то почему «Майн Кампф» переводят как «Моя борьба»? Борьба – это нечто неопределённое во времени, она может длиться всю жизнь… Ужас какой. Всю жизнь бороться…

Осень 94 г.

Март 98-го

Согласно схеме часовых поясов, я живу в зоне of odd standard time. В зоне странного времени? Конечно!

Это страна странного, ненормального времени. Здесь совсем другое время! И это особенно ощущаешь, возвращаясь после даже недолгого отсутствия: как по-своему идёт здесь время. И даже не идёт, а висит… Правда, и Париж в этой odd-зоне. А что это за страны, не имеющие системы официального времени?

Одиннадцатый день без героина. Наташка сказала, что и у меня стал голос хороший. Да, будто это я без героина. Но так оно и есть. Мы живём втроём. Я, Он и Героин. С большой буквы.

Если бы я была мужчиной, дорогой, я бы всё время Тебя ебала! Везде и всегда. Извергски, и нежно, и ленно, и страстно – всё равно как, но всё время бы… А Ты. Ты забыл меня… Каждый раз, когда ты пробуждаешься и меня пробуждаешь, мне кажется, что это впервые. Что я живу впервые!

Почему это только поэты слышат голос? Да все современные люди безостановочно ведут внутренний диалог. А когда позволяют обстоятельства – никого рядом нет – так и вообще вслух разговаривают. Ну и что здесь такого? Что это – болезнь, да? В Кащенко надо всех? С цветами вот советуют разговаривать. С птичками, которых подкармливают… Я пошла поговорить с деревом.

Внизу, у немецких домов жёлтых – как бы мне хотелось жить в таком домике, а не в этой жуткой бетонной клетке (все гаражи ржавые… даже не подумаешь, что в них кто-то решится хранить машину…), – там деревья вдоль дома. Берёзы большие, и темно так… И снег жёсткий, ледяной, к дереву и не подойдёшь вплотную. А надо к нему приблизиться. Надо его обнять. Дерево, Дерево, как ты поживаешь? Как ты тут в темноте, среди Льда, стоишь?.. Я его обнимаю, прижимаюсь к нему щекой, к его жёсткой коре. К его бересте… И надо вверх смотреть. Ветки дерева высоко-высоко в небо уходят. Чёрные палочки кривенькие, и сквозь них видно синее-пресинее тёмное небо со звёздами. Дерево со звёздами, наверное, дружит. Разговаривает с ними… Деревце, дай мне, дай мне что-нибудь… какую-то волшебную силу мне дай, деревце! Помоги мне, дорогое большое дерево! Я – маленькая-премаленькая, а ты уже большое, взрослое… Ты, наверное, старенькое… А посадила ли я в своей жизни дерево? Да. Да-да, деревце! В Америке есть моё деревце, где-то там, в Калифорнии… И с мамой я сажала давно-давно… кустики… под Ленинградом. Они, наверное, умерли, поэтому у меня и сил нет. Дерево! Помоги мне!

Дерево, наверное, думает: «А где ты раньше была? Почему не ухаживала за мной?» Деревце, слышишь, как я тебя глажу, жалею, и ты меня… Пожалей меня… Оно не сволочь-человек.

Это только люди подсчитывают, оговаривают условия, заключают договор… С дьяволом они всё время договариваются! И сейчас в этом городе тысячи молодых людей в сговоре с дьяволом. Что же, они думают, из этого родится? Романы? Великая русская литература XXI века? Этого «вставило» так, этого сяк, так того скрутило, так вывернуло. Увидел свет, мерцание манящее… Пошёл, вышел… из окна!.. Чау, бэби!

Другой заснул навек в ванной, показавшейся золотой, – «золотая вмазка»! Ах, да этого ведь не напишут – останутся раз живы! И получатся – случаи из жизни, анекдоты наркоманов? Да просто анекдоты… Хуева туча анекдотов… Но, конечно, у каждого Самый важный. Единственный, Неповторимый. Вот – замерцало, закудрилось, забурлило! Искры разноцветные! Преломление лучей!.. Это он дно бутылки разглядывал…

Глобальная сеть полна этими рассказами… И ещё их издавать? Просто рассказы из жизни наркомана… Ну, положим, не просто – очкарики уж накрутят литературщины. Переживаний литературы. Пережёвывания. Переживать – это всё-таки чувствовать. Но никакого чувства «не вставляют»! Молодые люди, даже не узнав, что такое глубокие чувства, поставили на них крест. Впрочем, вернее будет – точку. На них вылилось такое несметное количество всего – «инфомус»! – что они уже не различают, не видят разницы и, конечно, не чувствуют. Неужели они ничего не чувствуют? Они как эти члены из секс-шопов – латекс! Ходячие презервативы! Поэтому есть ругательство – «гондон»! Ужас какой-то! Козлы вонючие – потому что от них несёт за версту какими-то препаратами, из которых они всю эту дрянь варят. От «винтовых» так пахнет… И алкаши пахнут. Воняют!

Козёл вонючий! Что тебя сюда тянет? Дороги тебе мало?! Страшный, пьяный, жуткий, гадкий… Этот пьяный меня испугал и от дерева отогнал… Сам держался за водосточную трубу обледенелую. Она холодная… Дерево тоже обледенело, но оно живое. Оно просто на зиму задремало. Пьяница, иди за дерево подержись! Он, наверное, за меня хотел подержаться – как потянул, потянул свою ручищу… Вот только пьяный уличный и тянет ко мне руку… А Ты сидишь рядом и… и ждёшь, когда я выйду из комнаты, чтобы протянуть руку к моей записной книжке и вынуть из кармашка её обложки зелёную бумажку… И протягиваешь, как только я выхожу… Неужели Тебе совсем не хочется протянуть руку ко мне, дотронуться до меня, погладить. Просто – потрогать…

Станция «Ромашково». Какой-то батюшка… икона целительная… Церковь рядом с клубом «Бедные люди»…

Наркодиспансер на Полянке… у книжного магазина. Отрезала рукава на шубке. Обрезала валеночки. Сейчас ушки на шапке отрежу. Это я пытаюсь втиснуть себя в детскую фотографию. А зачем? Нельзя всю жизнь быть заложником юности. Нельзя? Но очарование, умение очаровываться – это же юношеское!

Ты сидишь на низенькой ступеньке, чуть раздвинув ноги, «танцуя» коленками. В руках у Тебя тонкая папиросная бумажка. Ты кладёшь в неё табак и аккуратно сворачиваешь сигаретку. И когда остаётся совсем немножко бумаги, узкая полосочка, та, что с клеем, Ты подносишь сигаретку к губам, к большим своим мягким губам, и облизываешь её, одновременно поднимая глаза. И видны голубоватые белки и серо-голубые яблоки и чёрные бархатные зрачки. Такие большие и чёрные… И Ты затягиваешь меня внутрь, туда – в Твою серо-голубую глубину и в чёрный бархат. Мой любимый русский джанки…

Весна–лето 95 г.

– Ах, тогда я так не говорила. Я не знала. Я шутила: наркоман мой любимый. Это я дошутилась?!

Противостоять можно чему угодно – жутким, как засохшее говно, статуям на Манежной из русских сказок. Если людей искусства это не беспокоит – они хуже обывателей и мещан. Запечатлевать в звуках свои состояния души! И если так называемым рокерам больше не о чем петь, то лучше и не надо. На кой черт они продолжают играть-петь, если их ничто не трогает?! Это профанаторы просто, жулики от музыки!

«Содержание музыки – это впечатления жизни, это мысли и чувства, выраженные в звуках» (Глиэр). По-моему, это проходят в школе, на уроках пения.

Зима 97 г.

Декабрь 2000

В своём дневнике уже в третий раз я напишу: «Поеду к С. в больницу» или «Положила С. в больницу» и «Скоро поеду за С.». Чудовищно. Как много надо деликатности… Как с инвалидом, но чтобы он не чувствовал себя им.

Мой муж всё время называл меня инвалидом. По-моему, он-таки сделал меня закомплексованной… У меня не было таких нелепых комплексов до жизни с ним. Ну так он скажет, что я и не жила до него! Если бы он мог – вообще бы сказал, что родил меня!

«Когда мы делаем „картинку“ собаки, кусающей ногу, мы не думаем, что это жестокая „картинка“; мы думаем, что это забавная и провокационная ситуация. Что ещё важнее – эти фотографии расширяют терпимость читателя. Его надо ставить перед вещами, которые кажутся за пределами общепринятых норм» (Алекс Либерман, директор ж. «Вог». Конец 70-х).

Сегодня он так не посмел бы сказать. Да и «картинки» уже давно вышли за пределы всего вообразимого и восприимчивость затупела. И даже чувство жалости не вызывает естественной реакции – слёз, протеста, изменений…

Картинки, pictures, видеоряд, кадры… Это элементарно-чувственный уровень: бездомная собачка. Бездомный мальчик. Убитая собачка. Мальчик без ноги. Слепая девочка. Убитый старик с бородой, торчащей в небо. Убитая горем мать… Я убита ужасом и страхом, окружающей меня смертью, сгущающейся вокруг меня ночью навсегда… Я тоже – элементарно-чувственный образ?

Потрясайте цветами мака!

Утоляйте жажду из волн Леты!

Мир опечаленным теням!

Страдающие женщины, стремитесь к свету Диониса!

Орфей вас ожидает…

(Праздник Диониса в долине Тэмпейской.

Из «Мистерий Диониса»)

Я слушаю радио (ТВ «ушёл по вене»), и это немного напоминает мою парижскую жизнь, когда я жила одна.

Правда, я не пью, не хожу по ночам петь, и у меня не появился любовник. И не появится.

Как это сказал жуткий Виталик: кто попробовал слезу мака, всю жизнь будет плакать…

«Я лучше буду мёртвым, чем клёвым…» – пел Курт Кобейн «НГ» («Ex Libris», 5 февраля 98 г.) – о переводе Берроуза «Джанки» неким Алексом Керви. С. сказал, что слэнг Керви – туфта, что ни хиппари, ни наркоманы так не говорили, что этого мудацкого языка не существовало… А Кобейн вторит Моррисону (тоже в переводе, чёрт побери!): «Я лучше буду человеком слова, чем парнем клёвым», но он имел в виду, что он поэт, а не поп-звезда. И тот, и другой не хотели быть этими «клёвыми» попсовыми мальчиками. И до сих пор не хотят. НЕ ХОТИМ!!! Орут и «вмазываются», и помирают. Сам Керви в сумасшедшем доме. Ну, в психбольнице, если угодно…

Январь 98-го

С. уходил два раза (7-го и 9-го), 12-го оставил меня без ключей, на улице. Исчезло: 100$ (в Питере), 800$ (в Москве), 1 500 000 р., 200 000 р. Зачем все эти подсчёты?..

Некоторые вещи, им высказываемые, похожи на бред сумасшедшего. О том, что он чувствует себя камерой для фиксации местной реальности. Как посредник между невидимой нам энергией и проявленным, нашим миром. Эта энергия не может воплотиться в человеческом образе, поэтому использует людей. Похоже на «паразитов сознания» у Коллина (автор некогда любимой мной книжки «Outsider» – сегодня хоть не всем русским надо объяснять, что это такое). Но о «посредничестве» его можно сказать, что по большому счёту музыкант, а тем более композитор, и есть этот проводник между чистой энергией – Богом – и простым смертным. Так должно быть. Во всяком случае, так задумывалось Богом.

Можно написать историю русских шизо. Мой брат – алкоголик. Мой любимый – наркоман. Ещё один – эпилептик. Ещё – «офицер по разложению населения противника», шпион. Ещё… В юности эти люди – очень положительные. Они спортсмены. Учёба, книги, стремление к знаниям и т. п. Быстрые достижения целей. Слава! Успех! И к тридцати годам – бац! Сдулся шарик. Они так быстро сгорают… «Русские мальчики. Монография». Нечего им будто больше делать. И не из чего! Топливо кончилось… Может, потому, что они никак не могут стать мужиками, да и не хотят. А что такое мужчина, кто это, они, наверное, не понимают.

Я никогда не видела такого количества лекарств… И сама не пользовалась столькими лекарствами. Валерианкой, разве что. И аспирином. Растворимым в воде… пш-ш-ш-ш… Может, мой запас здоровья иссяк? Да, но уже в 95-м году С. давал мне кучу каких-то таблеток, чтобы пережить похмелье, абстиненцию… по совету Пети-врача, кстати! Зачем так много таблеток?! После каждого приёма пищи – аллохол, карсил, ещё что-то… Я принимаю витамины после еды или во время… А он всю жизнь лечит печень. Он родился, наверное, с больными внутренностями. Это ужасно как-то, потому что непонятно. Не видно ведь болезни. Она где-то внутри. В животе…

Уже одно то, что вы вызвали во мне чувство униженности – будто я вор! – и оскорблённости – я живу у вас! – будет всегда преобладать. Что это – гордыня?

Только дураки-журналисты, приходящие с диктофонами и блокнотами, думают, что они влезли в мой мир, что их впустили! А теперь они ещё и сюда приходят. Но здесь не мой мир!

Стоят две зелёные чашки в горошек с кефиром. Да это не наши чашки! Стоит на столе маленькая пиала с творогом. Я слышу, как утром Твоя мама мешает этот творог с молоком и вареньем… Тебе! А я как же? Я ведь тоже здесь живу… «Мы прогораем!» – написала Твоя мама записочку. Мы тратим слишком много электричества? Со мной потребление электричества увеличилось? Почему-то Твоя жена именно сейчас хочет постоянно звонить и чего-то требовать… Вы же живёте вместе уже… три года, четыре? Всё время Твой сын здесь, и он сидит с Твоей мамой в её комнате… Ну а что же – он должен сидеть со мной, да? Здесь даже сесть негде!!! В этой комнате одиннадцатиклассника, в этой келье-конуре! Я попала в западню! Потому что это неправильно! Я что-то пропустила… такого не должно было произойти… Здесь никто даже не спросит меня: что же происходит? Никто не интересуется мной. Здесь жизнь идёт своим чередом. Никто не изменил своих привычек. Никто не учёл меня. А подумаешь, какая-то девица/женщина/баба! Сколько баб или девиц здесь уже жило? Я ведь не знаю… А когда Ты исчезаешь – я вообще здесь будто подкидыш! Я никогда не жила с чьими-то родителями!!! Зачем Ты привёл меня сюда? Что Ты наделал? Ты ничего не смог сделать для нас…

Я – как мышка. Даже боюсь выйти пописать. Почему, откуда это? Да просто я ощущаю свою ненужность и от этого униженность. А униженной и оскорблённой мне не хочется вообще жить! Почему никто ни о чём не спрашивает меня? Я пустое место?.. Я слышу смех Твоей мамы. Хохот… Как это они могут смеяться? Смерть ведь кругом. Они не видят? Они не хотят, наверное… Мы их не видели, мы их не знали, от нас их тщательно скрывали… Это про наркоманов, бандитов, воров… Это они так говорили мне в 91-м году весной – люди поколения Твоих родителей в Питере. Про своих детей! Они у вас под носом ширяются в туалетах, а вы не видите?! Они спят сутками на «кумарах», ломках – а вы не понимаете?! Чем же вы таким важным заняты, родители? Зарабатыванием денег! Отец – добытчик. Освобождён от волнений. Мать – хозяйка. Занята домом/бытом. Что это за уродство?! Это разделение…

Меня никто не любит! Ты больше не хочешь покатать меня на лодочке. На нашей волшебной лодочке! Ты яростно-зло рявкнул мне, что болен… А я только что прилетела из Парижа. Я привезла всякие штучки-подарочки маленькие. Башмаки тебе… и даже зимние меховые стельки… Наташка ошизело смотрела – «стелечки ему привезла из Парижа… с ума сойти!» А потом: «Да на хуй ты возишься с ним! Он вообще – пень и тень!»… Мы плывём на нашей волшебной лодочке в царство Аида. Это Смерть переправляет наши души в подземное царство по чёрной реке. Неужели никогда больше не будет света, Тебя светлого? Проснись! Господи, я даже не могу закричать здесь Тебе. Заорать! И орать долго-долго! Устроить бунт, всё побить-разбить. Перерезать себе вены! Тебя зарезать! Всё шёпотом, только шёпотом. Чтобы никто ничего не видел и не слышал. Люди в шорах. Только вперёд. А впереди – огород, рассада, огурцы, помидоры. Банки, банки, банки для компотов… Тебе. Сколько Тебе лет?

Как это получилось, что я села в такую лужу и не вылезаю из неё? Я положилась на Тебя… Я ведь сидела в лужах… Но я всегда из них вылезала и сразу навёрстывала упущенное, совесть не давала мне покоя.

«Разница у алкашей с наркоманами в том, что наркоманы не испытывают угрызения совести… так, чего-то там у них ёкает и… по новой!» – сказал врач Петя. Ещё сказал, что наркоманы – неблагодарные свиньи, сколько им ни помогай. Происходит крутая перестановка ценностей. И у меня тоже – я всё-таки гордилась, что могу сама заработать себе на жизнь и нам тоже. А здесь никто даже не знает, что я делаю. Откуда у меня деньги. Да я писатель! И Твоя мама в изумлении смотрит на меня… То есть ей и таким, как она, в голову не может прийти, что рядом живёт писатель. Что я, такая, как я, могу быть писателем! Ха-ха-ха, засмеялась она на мою радость о том, что есть письменный стол, – «они с отцом уже хотели его распилить!» Сволочи! Я заработала себе искривление позвоночника, у меня выработался хронический остеохондроз, или как это там пишется? У меня воспаление тройничного лицевого нерва! У меня скрытая форма пневмонии! «Смертюшка! Забери меня отсюда…» – как это мальчик писал на деревню дедушке?.. И я тоже – зову её по ночам при свете этой синей лампы: «Миленькая, приходи и забери меня. Пожалуйста».

Апрель 98-го

Поговорив с Шаталовым, всегда получаю какие-то номера телефонов издателей, телевизионщиков – полезную информацию то есть.

Поговорив с Лимоновым – ощущение нелепости и недоумения. Правильно я написала когда-то: задиристый петух. «Только пришёл. Наорался. Язык отсох!» Это он только что пришёл с митинга. Я думаю, отсохнет язык – одно и то же твердить столько лет! Странно, что в телерепортажах об этих митингах его в основном показывают позади кого-то. То Анпилова, то Проханова, то ещё каких-то дядек. Ещё он поделился своей «бедой» – видел Елену и был в шоке. Она стала толстая, опухшая, в кошмарных якобы одеждах. Я говорю: может, ты просто не понял, она же всегда, по-твоему, была шикарна и модна. Нет, завизжал Л., она стала мещанкой? (По-моему, она всегда ей и была.) «Старая опухшая дура», – сказал он. Когда, интересно, в последний раз он смотрел на себя в зеркало, на свою любимую шею? «Никто из нас не становится моложе», – произнесла я чью-то дежурную фразу. Но он фыркнул и горестно сообщил, что разрушен ещё один идеал. «Созданный поэтом», – добавила я. И ещё подумала: он ведь больше не поэт, всячески отбрыкивается от этого. Поэтому и поэтический образ изжил себя… Хотя разве можно в себе это убить-изжить? Скорее всего, это действительно «идеал» себя изжил, потому что создан был провинциальным юношей. Господи, как они мне надоели с их вечным соревнованием – у кого красивее руки!!! Два идиота. Какая она нелепая – со всеми её перьями и шляпами среди нищих художников и поэтов! Это же нонсенс какой-то. Невольно сравниваю с Одоевцевой – «Я маленькая поэтесса с огромным бантом!» В её (Одоевцевой) воспоминаниях сплошные повторы и охи-ахи из-за отсутствия своей мысли. В каждом портрете фраза: «Мне так стало жалко его… Как мне его было жаль…» И ещё – все просто-таки рвутся и молят её об общении. А она должна – на светский обед и ещё успеть переодеть платье! Вылитая Козлова де Карли! Оказывается, она (Одоевцева) знала Жоржа Батая! Но с его компанией ей и Георгию Иванову было скучно. Смешно. Потому что в истории Батай занимает куда более значимую нишу. Значимей тех же Мережковских-Гиппиус! И насколько безумней он тех же русских футуристов со всеми ничевоками, вместе взятыми… И то же самое в судьбе де Карли – её знакомые куда значимей её самой, но она, тем не менее, будет писать о них мемуары (наверняка уже написала!) и о том, как из-за неё покончил с собой Ромен Гари! Какая она идиотка!.. Её имя даже не всплыло вскользь в связи с его самоубийством. Она вообще-то должна была стать шикарной шкурой. Дорогой содержанкой. А он, Л., он на самом деле любит дешёвых проституток. Доступных нищему поэту. Которые сами бедные и могут уступить бедному, но талантливому. Я же помню этих парижских девочек, которые ему нравились. То есть вот именно, что не парижских, а из-под Парижа или вообще из какой-нибудь жопы, как и он сам, – город Дзержинск! Который переименуют в город Лимоновск?

Знал бы он про мою жизнь… Совсем, впрочем, не хочется ему ничего рассказывать про мою страну. Не хочется даже похвастать – я познакомилась с тем-то и тем-то, я записываюсь, ездили, ездили, выступали, я не пью, не пью уже полтора года… Да он не поверит! Какой-то он близорукий. Ну так он и вправду плохо видит! Почему-то я никогда не думала о том, что вот человек в очках, то есть с плохим (!!!) зрением, видит всё иначе! Почему это никогда не обсуждают? Он, например, считал (по Хемингуэю, впрочем), что курящий теряет нюх. Нюх, обоняние, так необходимое писателю. А зрение?! Он никогда не думал, что он видит не то, что есть, не так, не это! Что ещё до создания образа художественного, его картинка просто-напросто искажена из-за его же плохого зрения!

У нас даже не было карбонариев! (Хотя дохера людей всё ещё работает в шахтах!) Разве что декабристов можно так назвать, уже постфактум. Вообще герои отечественной литературы – какие-то не геройские. Евгений Онегин, что ли, должен им стать для современников? Здесь «всё до основанья, а затем…» А там – до сих пор можно вдохновляться Дон Кихотом, Д'Артаньяном. Это люди чести и достоинства. Наш Павка Корчагин на такую роль уже не подходит; то, что он строил, – всеми презирается, отвергнуто, осмеяно. И разве что некоторые песни Гражданской войны ещё могут быть задействованы как-то. Самая же эксплуатируемая тема – пока она что-то ещё значит – Великая Отечественная война. В то же время её герои, все почти, – коммунисты, комсомольцы… Как тут не двинуться мозгами?!

Весна 95 г.

Какой ужас – С. и ЛСД. Он уверяет, что это терапия от Героина. По-моему, он сошёл с ума полностью. У него прекрасное зрение, и он всё-всё видит. И он хочет всё видеть и больше – ещё дайте мне посмотреть. Я хочу увидеть свою смерть! Так, да? Одновременно надо жить – разумом и сердцем! А как же это?

Разум мой – это человек в костюме… ну, ладно-ладно: женщина в костюме. Да! В Твоём пиджаке десятиклассника и в длинной коричневой юбке. Строгой, но с разрезами. В галстуке мужском, широком; коричневом, с едва заметной голубой искринкой (у Твоего папы тоже голубоватые глаза; его галстук…). Прямые волосы Патти Смит и голос такой вот – взрослый. Чёткий, хорошо поставленный. В «маску» голос. «Что здесь происходит?!» – пришла директор школы. Да? Почему я – директор? А? Да не я, а Твой папа: «Хватит тут орать! Надоели уже своим голосом…» Я – надоела. Да это вы меня достали своей немощью, своим «непротивлением злу»! Я-разум понимаю – надо держать оборону. Я на баррикадах! Это чудовище меня не съест! Я ему не дамся!.. А вам не надоело смотреть на эту расплывающуюся сущность, которая ваша «плоть от плоти, кровь от крови»…

Местное ЛСД… Человек «вмазывается» из такого красивенького шприца… тоненького, длинненького… Куб ЛСД. И тут же, успев только зажать место укола, прижав запястье к коленке, – «уходит». Тает. Сначала – рывками, как от боли съёживается/морщится. Потом – плавно оседает. Может упасть с табурета. Или плавно падать на бок в постели. Лицо становится стареньким. Глазки маленькие и со слёзками на ресницах. Ладони мокрые. И пятки – тоже… Стеклянные глаза – будто мимо смотрят. Похож на пьяного. Только пьяные любят поговорить, а здесь – молчание, и язык непослушный. Ну да, как пьяный… Тихоня-пьяница… «Наш сын что – пьяница? Мы такого красавца растили, чтоб он алкоголиком был?» Да нет – он наркоман. И вы это знаете, только не хотите в этом себе самим признаться. И ваша дочь-медик – знает: «Я могу по твоим глазам определить, на чём ты… Сейчас, вроде, слегка выпивши…» Правильно! А сейчас?!

Ты на кислоте, как ребёночек. Вот в половине двенадцатого ночи – Ты такой. И в два ночи ты опять, и в четыре утра, и в 9:30… Я так и не прочла Гроффа о ЛСД. Почему-то не хочется… мне не хочется всего этого знать, потому что достаточно того, что вижу?! И Ты – идиот! Они-то экспериментировали под наблюдением медиков. Никому там не давали «вмазываться» сколько хочешь!

ЛСД возвращает молодость! Потому что это маленькая смерть. Ты как бы умираешь на немножко. Французы называют маленькой смертью оргазм. Всегда думаю о настоящей, большой Смерти. А тут предлагается такой красивый образ: маленькая девочка в изумрудных очках – как её звали в «Волшебнике из Оз»? Джуди Гарленд играла, бедная алкоголичка-наркоманка, мама Лайзы Минелли, тоже… ох… Хорошенькая девочка в клетчатой юбочке бегает вокруг Тебя, Большого, с ма-аленькой косилочкой. Такая миниатюрная газонокосилка… выстригает вокруг Тебя зелёную травку. Круги сужаются, всё ближе к Тебе. А девочка улыбается, и зелёными, изумрудными стёклышками своих очков поблёскивает! Завораживающе… Женщина в костюме приходит и даёт пощёчину… кому? Тебе или девочке? Не надо пощёчин, говорит Сердце. Как это оно всё ещё живо?! А вот только из-за него всё ещё и живёт!..

А Ты живёшь иногда на лестницах. На каких только лестницах Ты ни прожил эти свои «приходы»? Где только Ты ни оставил куски своей жизни… По всему городу разбросаны куски Тебя, на каких-то чердаках… вон валяется кусок, и вон, и ещё – вот… куски Твоей плоти алой лежат на ступеньках, стекают. Люди ходят по кускам Твоего мяса… если бы только мяса… А-а-а-а! Я ничего не понимаю, когда Ты говоришь задом-наперёд!!! Что это за язык? Как бы его расшифровать…

Сердце… оно… ну, конечно, в розовых одёжках с милыми взгляду цветочками? Сердце… Оно как прибор у ребят, разминирующих Югославию. Всё улавливает! Вот оно сердце-прибор запищало – тоненько, жалобно… Ой, там же холодно, и темно, и страшно… а вдруг там кто-нибудь… Там Ты. Сердце сказало – Ты на лестнице. И я-разум надеваю пальто, сапоги и на глазах изумлённой публики – твои папа-мама – в 23:55 открываю запертую уже на все замки дверь и иду на лестничную площадку.

Ты сидишь на пролёте ниже. Почему Ты сидишь на лестнице? Потому что… Ты больше не любишь меня? Ты не идёшь домой, потому что там я? Потому что я буду что-то говорить о времени, о часах?.. Ты ждёшь, чтобы все уснули? Чтобы прийти в темноте, не слышно, тихо… не видя никого… Ты не хочешь больше видеть меня? Ты плачешь… Всё время Ты плачешь… Но Ты плачешь, только когда Тебе не надо уже ничего, когда Тебе уже тихо и не больно… Зачем-то у меня ножик в кармане. Тот, что Ты подарил. Зачем? Ну, вот так – я боюсь идти ночью на лестницу, а с ножиком в кармане спокойней, хотя я вряд ли смогу воспользоваться им в случае опасности.

Господи, какой? Опасность – это Ты, мой любимый?! Как тут противно – всюду следы наркоманов: ложки какие-то, пробки металлические, шпри цы тоненькие… или теперь правильно говорить шприцы… Да это всё вообще – неправильно! Эта грязь, эта лестница. Ты на ней, я… Здесь тоже могут ходить люди, нигде от них не скроешься. Они могут спускаться вниз по лестнице, когда Ты сидишь-полулежишь на ней, прижавшись к стене. И я сажусь рядышком, прижавшись к Тебе. И мы можем поплакать вместе. Моё сердце в цветочек может с тобой поплакать – вот его слёзки: кап-кап-кап… И Твои слёзки тоже… на окурки Твоих сигарет. Как много Ты выкурил! Сколько же Ты сидишь здесь, раз столько выкурил… Четыре часа? На лестнице. А я – четыре часа в Твоей детской комнате. Нет – с момента, как Ты ушёл, будет девять почти. Рабочий день… И мы работали. Мы ждали! Вы знаете, что это такое – ждать наркомана девять часов. И каждая минута – это маленькая девочка-смерть с газонокосилкой! Пятьсот сорок хорошеньких девочек-смертей с косилочками!

Май 98-го

Лежать на сцене с раздвинутыми ногами, и там – лампочка мигающая. Потом оттуда выпархивают голуби, выползают змейки. Выходит тигр. Что это?

Это С. придумывает какие-то сюжеты для… не важно, так. Общество разделено на группы. Группа алкашей. Другая – наркоманов. Ещё одна – спортсмены, и правительство… которое всех содержит! В том числе армию полурабов/клонов. А я добавляю – ну и ещё одна, тех, которые хотят быть всем (кроме клонов!). А зачем правительство? То есть – зачем правительству такие? Содержать же их надо! Должна быть взаимная зависимость! Может, на территории наркоманов находится какой-нибудь ядерный реактор?

Выходцы из стран «третьего мира», эти мигрирующие и желающие зацепиться в цивилизации, мешают «продвинутым». Потому что не все из них, конечно, могут быстро научиться, усвоить, переделаться… то есть стать другими. Перестать быть собой! Стать как цивилизованные! И их постепенно (и уже начали!) будут удалять-отодвигать-задвигать… а может, и уничтожать. Подумаешь – запустить в какое-нибудь гетто вирус!

По-моему, С. иногда с ужасом смотрит на меня, когда я пишу. Может, он видит что-то… что я не здесь?

«Люди, которые могут погибнуть за фашизм (ему, Карлу Радеку), гораздо симпатичней людей, которые лишь борются за свои кресла». И мне. Попробуй это скажи где-нибудь – охуеют. Поэтому все ищут какое-нибудь наименование своим борениям за кресла! Попышнее и погуманней. И главное – не называть это идеологией! Ни-ни! А то сразу – гитлер-сталин-гулаг-терроризм-фашизм-скины! А то, что цель – кресло, – не подло-гадко-преступно?!

Сентябрь 94 г.

Фильм «Связь». Женщина утром, едва проснувшись, сидит на краю постели и пытается дозвониться на телефонный узел. На телефоне некоторые кнопочки западают, номер набирается неправильно, женщина вновь и вновь нажимает на кнопки. Так длится около часа, и перед ней проходят «кадры» её жизни. И за окном – жизнь. Доносится – репетируют на плацу – музыка военного оркестра. Жуткий ветер подвывает. Дерево-дождь шумит. Слышен лифт с лестничной площадки, и женщина может определить по скрипу, на каком этаже он останавливается… вот, на девятом… а сейчас на самом последнем, шестнадцатом. Кадр «раскрывается», и на постели у стены виден человек (его спина), спящий, весь в поту. Наркоман. Как только женщина уйдёт, он бросится звонить, нажимать на западающие кнопки, в поисках наркотика… Приблизительно моя жизнь.

Я прихожу, и всё откровенно гадко. Будто человек буквально несколько минут назад удрал. И на мой вопрос, где он, его мама почти раздражённо и возмущённо говорит: «Он взрослый, самостоятельный человек!» Я кричу в уме: «А-а-а, дураки!» Окурки из пепельницы просто вываливаются через край, валяются пустые бутылки из-под пива. Скомканные простыни, «удавленная» подушка, детская книжка про Муми-Троллей. Сказки, сказки, сказки… Нет, это моя жизнь.

Завыла сирена. Воздушная тревога! Воздушная тревога! Все в укрытия. Надо бежать в бомбоубежище. А Тебя нет! Как же я могу убежать в укрытие без Тебя?! Я же не могу.

Воздушная тревога! Все в укрытия!

Где же Ты бегаешь? Ну где же Ты?!!! Господи, что это я ищу, будто Ты маленький. Будто Ты – какой-то игрушечный плюшевый котёнок… и я Тебя потеряла… Воздушная трево… Какая жуткая синяя лампа! Все мои ночи без Тебя освещает эта синяя лампа. Вся комната окутана в синий свет-дым. И телефон у подушки – зелёный. Воздушная тревога! Это звонит телефон в три часа ночи… Почему Ты молчишь? Где ты? Алло-о-о…

Воздушная тревога! Тебе плохо? Скажи же что-нибудь… Миленький мой, любимый… Тебе нехорошо? Скажи мне, где Ты? Я приеду за Тобой! Я Тебе помогу… Воздушная… Кто это? Это Ты? Ну, что же Ты ничего не говоришь?.. Я изнемогаю – будто я бегу куда-то, бежала невыносимо долго… Куда я несусь? Укрытие! Я ищу укрытие! Мамочка, помоги мне! Боже мой, я сейчас завою… нет-нет, я не могу, там – эти… они спят… на работу в семь утра вставать… беречь папу… кусать подушку за уголок… Мне никогда в жизни не было… – Боже мой, неужели я уже писала эти слова?.. – так плохо, что лучше умереть. Поскорее. Приходи моя смерть, приходи! Мой зов страсти оказался зовом смерти?! Так много о смерти я не думала никогда, хотя и думала всегда… О своей смерти… чтобы я звала её, чтобы она забрала меня из этого невыносимого бытия. Потому что, когда ничего не работает, не живёт, не существует, не теплится… – не-не-не! – должна прийти Смерть. Где же ты ходишь – Смерть? Наверное, она не приходит, потому что я ни разу не почувствовала, что Ты умер. Ты не умер, вот и моя смерть не приходит… Ты сидишь в полудрёме где-то в углу, на полу – там тоже, наверное, горит синяя лампа… Вы все любите неяркий свет…

Это Ты мне звонил-кричал: воздушная тревога?! Или это кто-то издевается надо мной? Сам – несчастный урод, всю свою жизнь замучивший… Воздушная тревога – воет Героин! Я ваш «Блю-Би»! Я – необъятное облако-дым, заполняющее все щели в ваших домах, квартирах, тоннелях, на лестничных площадках, чердаках и туалетах. Я такая горючая смесь, что воспламеняюсь! В моём высокотемпературном поле генерируется мощная ударная волна направленного действия. На каждого в отдельности и на всех сразу! От людей остаются – тени. Я вызываю возмущения земной коры и привожу к мощнейшим подземным толчкам. Землетрясение! Я ваш беспокойный сон во сне! Воздушная тревога! Вы – тени…

На свой день рождения я получила… договор с «ОРТ-рекордз» и деньги! Я раздала всем музыкантам деньги и заплатила за студию. (Купила холодильник в мастерскую. Ковровое покрытие – на Галин с Лёвой подарок в сто баксов…) Можно писать альбом дальше… Но им всё равно, по-моему. Они все «торчат». Они приходят туда, как на принудительную работу. И скорее-скорее бежать… за следующей дозой. Чтобы не помереть от страха. Какие они трусы! Никто из них не может что-то предпринять. Они боятся вылететь из жизни! Неужели им кажется, что они живут? Они ходячие мертвецы! Сеющие вокруг себя Зло. Неужели им не хочется вспомнить, что они всё-таки частички божественного, пусть крохотные. Что Бог им дал Дар! Что они могут открыть людям тайны души, показать им необыкновенное богатство их душ… своими звуками… Они забыли. Я записываю голос одна. Никого из них не интересует, что и как я пою. Юра один раз только пришёл… Сумасшедший Герасим – с ходу в огонь: что играть-то? Так? Или так, или вот так? Какие звуки-то?.. Игорь, ждущий в коридоре, – скорее бежать за травой хотя бы!.. Как это Петя давным-давно сказал; «Ходят слухи, что вся ваша группа „торчит“ на героине».

Я его спросила – ты можешь себе представить, что я на героине?.. Почему-то я сама не представила себе, что Они – да. Почему? Я была увлечена музыкой, тем, что мы делаем… и мы делали, потому что их наркомания не была такой болезненной тогда. Они тихонько куда-то выходили, «вмазывались» и… прекрасно играли. И все визжали от восторга и аплодировали, и дарили цветы… Это Я была больная алкоголичка! Потому что это Я не могла работать/репетировать, если выпивала! Это я срывала! Но я никогда и не выступала пьяной и не лезла никуда. Я сижу дома. Кого интересует, что я, алкоголик, не пью год и почти шесть месяцев? Кто из них меня подбодрил хоть раз? Почему-то они вспоминают только мои пьяные «выходки»: что оригинального я ляпнула, кого и как я метко обозвала или какая я ужасная, что со мной невозможно! Почему никто не скажет мне, как я прекрасна, потому что не пью!

День рождения прошёл в мастерской у трёх вокзалов. Там ничего нет, кроме гигантского помоста, сделанного по проекту С. Он его и сделал с Лёней. Из половой доски… А наши половые – фи! – отношения, к слову сказать, как воспоминания о далёкой-далёкой стране солнца и света.

Что Ты заявляешь мне, что стал импотентом? Ты наркоман! Героиноман! У Тебя всё забрал Героин! Он!

Почему-то вспоминается Красная Пресня всегда и балкон. Как мы стоим на балконе в солнечном свете – на виду у всей Москвы! За нами – замок. Это сталинская высотка-башня на площади Восстания, с которой за нами следят в изумлении и восторге! Как было там всё сказочно. И эта башня вечерами…

Да нет, страшно мне сейчас.

«Духовный и интеллектуальный крах, наступивший на третьем десятке прожитых лет, зачастую бывает вызван неспособностью функционировать вне учебного заведения, вне упорядоченных социальных структур и сопровождается осознанием своего экзистенциального одиночества в мире» («ExLibris», «НГ». «Поколение X», Коупленд). Можно сравнить с рецензией Антона Козлова на мою повесть «Мусор, сумерки, капуста»: «…в конце нашего столетия свобода означала неучастие – ни социальное, ни историческое… главный персонаж страдает духовной болезнью вследствие своей экзистенциальной импотенции, его жизнь трансформируется в эфемерное существование – ни жизнь/ни смерть, но некое третье, о котором мы не можем сказать ничего конкретного…»

Разговаривала с Лимоновым и… расплакалась. Ты даже не представляешь себе, что за ужас, в котором я живу. Твоя борьба с моим пьянством ни в какое сравнение не может идти с моей жизнью. Ты просто тупо боролся, давил. Угрожал. Оскорблял. Унижал. Я ничего этого не могу сделать… «Бросай его на хуй!» – сказал великодушный Л. Потому что это его собственная реакция на неудобства, доставляемые ему людьми, – посылать их на хуй. Пусть и любимую. Он не живёт её жизнью. Все должны жить жизнью его. Волюнтарист проклятый! Они, конечно, разные, но получается, что и С. тоже – центр вселенной. Только у Л. это всё путём борьбы, драки, стиснутых кулаков и зубов. А С. ничего не делает, но всё крутится вокруг него. «Кто властвует благодаря своей сути, подобен Полярной звезде, которая пребывает на месте, тогда как прочие звёзды ходят вокруг» (Конфуций). Ах, Лимонов слагает свою «Махабхарату». У меня свой эпос. И вместе нам не сойтись… Но как бы то ни было – получается, что это я делаю в своей жизни самым важным и ценным МУЖЧИНУ. Что это мне нужно, чтобы ОН был. Больше, чем мужчине. Я ему просто внушаю это. Так, что он в конце концов действительно чувствует себя самым важным, Принципом, Законом.

Попеременно становиться то на одну, то на другую сторону – суть доведённая до высокого совершенства духовная игра азиатских мыслителей, мастеров синтеза… А меня за это он обзывал блядью, нелояльной. Предателем. Ещё бороду отпустил чингисхановскую, а? Или – хошиминовскую? А, это всё мужское, кобелиное – ты с кем? В кровати я с тобой, а думать я что же не могу самостоятельно, да? Но вообще-то женщина должна думать, как её мужчина. А если она думает по-другому… то этот мужчина не её. Дедушка Калинин, ты не мой man!

Эдуард похож на маленькое животное с острой мордочкой и большими печальными глазами. Ему, видимо, очень, очень плохо. В то же время он совсем такой же – подсчитывает свои заслуги, считает, сколько сделал для меня…

По поводу звонков в дверь он объяснил, что кто-то якобы его предупредил: на вас хотят навесить тяжкое преступление. Сейчас в дверь вашей жены будут звонить, предупредите её… Вот он и предупредил. Почему он, интересно, спросил, одна ли я? Если бы я была одна, он бы не предупреждал? А раз не одна, то и прикончить меня не удастся так просто? Может, он сам и хочет меня прикончить…

12 августа 95 г.

Буковский Вл.: «Российские политики не понимают, что России сначала надо достигнуть того величия, на которое она претендует». Бессознательно он мыслит по-западному уже. Чем же определяется это самое величие? Франции, например. Это же не сиюминутное – количество безработных, уровень жизни, пособия матерям-одиночкам… Это нечто непреходящее. Установившееся в сознании. И само собой разумеется – это военная мощь!

И сам Буковский так думает! Но из-за того, что СССР более не существует, то и мощь эта расплылась по разным республикам, заявившим о своей независимости… Растащили мощь! Одни мощи остались! И от культуры тоже! И надо сказать «спасибо» таким, как Буковский. Он тоже руку приложил… Какая у него опухшая рожа на молодых его фотографиях, ещё в Москве – пропойца какой-то глухой. И дикость в лице есть. Дремучесть…

Октябрь 94 г.

Сентябрь – октябрь 98-го

Приближается полный катастроф-оф-оф-оф! Наташкин банкир уехал от страха перед путчем.

Мы оторвались всем «Трибуналом». Горбатого могила исправит. А разве в могиле распрямляются? Сталкер был сначала очень весел, но потом напился до того, что просто рухнул на коврик. Юра Хэн разбил наше гигантское зеркало, думая, что это «выход», и испортил что-то в унитазной конструкции. Потом он исчез, и его забрали в милицию. Я попортила одежду и разбила физиономию. Порепетировали в общем. Потом мы ездили в какой-то маленький город Троицк, и я там отвратительно себя вела. Почему-то нас не отвезли обратно, и мы в ночи бежали, и я просто-напросто влетела в кирпичную стену носом. А дороги нигде не было. И было жутко темно. В Троицке живёт мальчик Егорка – мой поклонник. Он как ангел – такой хорошенький, нежный и чистый. Егорка, смотри не погибни, миленький!

7 окт. всероссийская акция протеста. 14000 ментов плюс 4000 ещё каких-то других войск – стражей порядка.

Всё проклято, и порушено всё в мастерской, порвана куча фотографий, разломаны какие-то милые мне и Ему штучки; упившись до одурения, обругала Его родителей, зная, что, конечно, это Он забрал мои франки и что Его посмертная якобы записка – это психоз от отсутствия денег. И что когда я Ему их дала – ещё 100 баксов! – Он уже не хотел умирать, но ненавидел меня, наверное! За то, что у меня есть ещё деньги? И потом опять: 60$ + 200 т. руб. + 200 т. руб. И я ненавижу Его за то, что Он так играет на гитаре, что я не могу без Него! Наша акция-концерт в «Бедных Людях» 17-го была просто охуительной! Мы были – ах! – красоты необыкновенной! Народ шизел и орал как бешеный! (Андрей Романов, правда, сказал, что на репетиции было лучше… может быть. Их звуковик к нам очень хорошо относится, с любовью даже… Вообще это самый симпатичный клуб, пожалуй, стал…). ОРТ молчит – когда, интересно, они объявят себя банкротами?

Гитару Эрика Клэптона 56-го года продали на аукционе за 450 000$! + 47 000$ налоги… Потому что на ней была записана знаменитая песня, посвящённая жене Харрисона, которую Клэптон и увёл от «битла». Заплатили за легенду, за миф! Нет ничего более прочного, чем миф, – он на уровне чего-то неоспоримого, связанного с чувствами, а не с разумом.

Когда-то в древности сердце и было разумным. А сейчас всё раздельно… поэтому и тупо так.

Декабрь 98-го

«Уклонение от налогов – преступление перед Родиной» – висит над Ленинградским проспектом. В духе Лимонова. Франции времён Петена. «Marechai, nous voila! Aux jenoux, devant toi – le Saveur de la France!»[160] Ну и в духе гитлеровской Германии – «Работа – Родина – Семья». Эти бараньи лозунги для тупых стад. И в то же время они должны у них – баранов или овец, по Ницше, – вызывать раздражение. Всюду Родиной тыкают, Россией. От Талькова до Газманова. К Лужкову и Кобзону. От Маши Распутиной до «Калинова моста»… К Московской банде бегут отовсюду. Очень удобно говорить – с центристами. Что это такое, никто не знает. Ведь они могут существовать только при наличии правых и левых, чётких их программ, чтобы противопоставлять себя… Но эти программы никто не может изложить – всё сводится к Родине, России, работе, семье. У всех! Но здесь, конечно, желание золотой середины. А у русских это не срабатывает – они люди крайностей.

Несвоевременная выплата зарплаты не является преступлением перед её гражданами? Тот лозунг обращён к гражданам. Вроде – «Родина мать зовёт!» А государство – Родине? Или для них это одно и то же – Государство и есть Родина, что ли? Вот этот полупьяный мужик, еле выговаривающий слова, путающий Рождество с Пасхой, и все вокруг него – это наша Родина, что ли?

«L'Amйrique qui vous fait peur» («Пугающая Америка»).

«В США закон готов признать какие угодно показания по вопросу о сексуальных домогательствах. Чтобы дать показания, достаточно „восстановить“ свою память…Среди документов, которыми снабжают студентов в Принстоне, фигурирует брошюра с такими данными: „Подруга, которая была изнасилована, может рассказать вам об этом и тут же сделать вас соучастником насилия, жертвой которого она была 10 минут или 10 лет назад“…На американском жаргоне психологов это называется recovered memory, восстановленная память…В США редкие терапевты (психологи, психиатры, психоаналитики) делают различие между действительно восстановленной памятью и памятью воображаемой…» («Le nouvel Observateur», апрель–май 95 г.)

Вы даже не узнаете, где находится его могила! Madame la Mere!

Мы эпатируем публику своей красотой, яркостью, непохожестью, откровенной влюблённостью… Я только всё время думаю – как долго это будет длиться? Как долго мы будем часами целоваться, до того как… лечь в постель. Почему-то не хочется сказать – ебаться. С ним не хочется… Иногда С. мне кажется дьяволом. Может, это из-за его повышенной тяги (веры) к оккультизму, эзотерике… Всё это вызывало во мне всегда скептицизм. Видимо, из-за ужасающей масс-литературы… разложенной здесь на улицах, как это? – на развалах! Гитлер, гороскопы, Генон, Даниил Андреев… Сахаров! Жуть!.. Он привёз мне красивую маечку (из Смоленска?) с эмблемой «Ин/Янь». Он мне кажется иногда невероятно чутким, не от мира сего просто. А иногда… застопорившимся из-за постоянного курения травы… Всё равно – он необычайно красивый человек. И очень деликатный…

Л. делает мне приятное – это он так выразился: я хотел тебе сделать приятное. «Лимонка» с лозунгом моей песни «Да, Смерть!» А чего же он не написал, что это моя песня, не напечатал текст? Да его жаба задавит! Украинский кулак! Зачем я только ходила к нему, идиотка… Чтобы посмотреть, как он плачет, валяясь на полу?

Хватает меня, как какой-то заключенный, которому разрешили свидание. Как зверёк. Мне его жалко. И мне, конечно, жалко – невероятно! – жизни нашей. Мы что-то не так в ней сделали. Он – своим недоверием изначальным, мнительностью, манией превосходства, а я – может, тем же? Наверное, нет. Какими-то комплексами, которые он только усилил во мне. И упрямством.

Август 95 г.

Я иду на поводу. Иду – ради Мира. Мир – это душевный покой и облегчение, снятие груза.

Великолепно звучит романс «Караван» в тяжёлой версии. С этой гитарой С., рыкающей… Барабанщики всё-таки не очень понимают задачу. Надо играть тяжёлый рок и думать о похоронной процессии. В романсе «Любовь прошла» так уж точно. Такие похороны, как в Нью-Орлеане. С катафалком и с лошадьми в уборах с чёрными перьями. И все в чёрном, с зонтиками. А старинные «Журавли» надо играть, видя картину «Прощание славянки» Константина Васильева и портрет Жукова его же. И ещё можно было бы сделать песню вампира из танго «Осень, прозрачное утро»… А «Сингапур» – как немое кино с манекеном Вертинского, вырезанным в реальный рост из картона, по фото, на котором он в цилиндре и фраке, с тростью… Боже мой! С кем всё это делать?!

Январь 99-го

Подземные туалеты на вокзале – будто часть гигантского Дворца спорта времен юности моей мамы.

С душевыми, со множеством кабинок-туалетов. По-французски – это турецкий туалет. Но здесь они – на пьедесталах! Высоко. Так что, когда встаёшь на него, на пьедестал, твоя голова торчит над перегородкой. И вот женщины всех мастей заходят в кабинки, закрывают двери, потом их головы появляются – встала на пьедестал. Потом скрываются – присела над унитазом/туалетом, или как её обозвать, эту вещь… Потом сидят там, кому сколько надо… Распрямляются – опять видны их головы… (А я видна по грудь!) Скрываются – спустилась с пьедестала, – надевают там на себя все свои одёжки… Открывают кабинку. И так без конца! Как грибы. Но очень много маленьких совсем, так что не видно их вообще. Хотя некоторые, может, умудряются и не вставая на пьедестал… зависнув над… оставив «подарочек»! Почему испытываешь чувство стыда, неловкости в общественных советских уборных?! Потому что там тебя вынуждают отказаться от интимности, чего-то личного, приватного. А есть ещё туалеты, где никаких тебе кабинок! Без перегородок! Без дверей! Это вообще – жуть доисторическая! Это катастрофа для человеческого самолюбия, гордости, самоуважения… Да вообще – это нечеловеческое что-то! Это как сразу после грехопадения – человек увидел, что он, оказывается, голый. Вот что такое Евразия. А лучше милюковское – Азиопа! Но в основном это касается женщин. Это женщины должны снимать штаны друг перед другом. Всё это существует с малолетства. Даже в школе, в Доме пионеров такие туалеты были – открытые.

Мы русские люди, и нам нечего скрывать? Потому что это, безусловно, не исключительно советское.

Новое поколение осваивает новые рубежи – туалеты после евроремонта. Как удобно в них «ширяться». Заперся – и «в домике»! Может, поэтому так много дверец с вырванными «с мясом» задвижками – они там «вырубаются», в туалетах! Помирают на унитазах! И чтобы их оттуда вызволить, надо ломать замочек – это уже после того, как подолбасили в дверь: «Эй, ты жив там?! Открывай! Толя! Открывай! Очнись, Толька!..» Крупнов умер в туалете. Сальхов Олег… Это «туалетная» культура! И кокаин с крышки унитаза тоже вполне нормально занюхать. В клубе ночном. Шикарном и дорогом. Тоже, что и в дешёвом. Один чёрт – помер в туалете! И каждый раз эти их друзья не знают, что делать. Не знают, что надо откачивать! Искусственное дыхание! Внешний массаж сердца!.. Приезжает «скорая» и… вот если бы на пятнадцать минут раньше, говорят.

Вот если бы что-нибудь сделали сами… А что? Никто не умеет! «Ширяться» – да, умеют. А искусственное дыхание…

Каждый раз, когда Ты идёшь в туалет и долго не возвращаешься… как-то автоматически всё уже, я внутренне засекаю время. Если Тебя долго нет, я иду стучать Тебе. Я нарушаю Твою интимность. Но Ты сам виноват. Зачем Ты заставляешь думать меня о том, что Ты делаешь в туалете?! Какое моё дело!!! Но ведь Ты не сидишь там просто так или потому что у Тебя запор! Ты убиваешь себя там! Каждый раз можешь убить!

Опять я в роли сиделки. Уже пятую ночь. Без лекарств, без помощи врача, но при помощи водки и пива человек опять «переламывается». В который раз… Осенью 97-го, зимой 98-го, весной через ЛСД питерское, потом запой, опять героин, алкоголь, опять героин, опять через алкоголь…

Насколько мне это надо, чтобы я так долго мучилась? Надо ли мне это до смерти или?..

Смотрели пугачёвский концерт «Избранное». Советская режиссёрская школа не отпускает её. Ускоренные курсы ВГИКа или ГИТИСа… И ещё, видимо, давняя несбывшаяся мечта о драматической роли. Много мимики из немого кино – заламывание рук-бровей, закусывание губ-пряди волос… Всё так гипертрофированно. О! Я знаю – это советская оперетта! А она всё-таки, Пугачева, хотела бы бродвейский мюзикл, наверное… Я тут изображала «Венеру в мехах» на ОРТ по случаю дня рождения… Захер-Мазоха. А она об этом, наверное, не знает. Не об ОРТ! Разумеется. О Мазохе и о Венере. Пришло же в голову ведущему меня позвать… я его легонько побила плёткой. Не у всех на телевидении головы пустые, как само телевидение. Правда, из-за очень коротенькой сценки многие и не поняли – что это было? Это Рубальская спросила, отметив шубку с хвостами. (С ней была встреча по инициативе Васюхина-безумца – беседа для «Огонька»). А другие спросят из-за головного убора – Леонович… И вот так они смотрят ТВ – ничего не слышат! Не запоминают! Никто не помнит, что же я сказала!

Пелевин – очередной стебок. Мрачный, чернушный, но – стебок. Нет в нём боли.

Я не in. Я не могу написать о том, как я попеременно, удерживая, нажимаю на клавиши Ctrl, Shift, Return и у меня на мониторе… Нет у меня монитора, потому что компьютера нет. Я пытаюсь понять – теряю ли я что-то?

Недопонимаю ли я чего-то в жизни сегодняшней… Люди с автомобилями тоже видят что-то, что недоступно пешеходам. Восемь лет ежедневно я была за рулём… Как это влияло на мою жизнь? Ещё как влияло – ходить пешком в Вествуде было праздником, необыкновенным делом! Но водить машину тоже было естественно для такого городского устройства, как в Лос-Анджелесе. В Париже это не было необходимостью.

А здесь мне это кажется ужасом. Здесь все хамят за рулём друг другу. И их всё больше и больше. Машин хамских…

Бесформенные тётки в переходе, торгующие «кохточками»… Идущие по переходу бесформенные тётки с пакетами. Тётки и пакеты. Женщина-пакет! И я, я тоже – с пакетом покупок бегущая за Тобой! Это какое-то советское кино третьесортное! В котором – муж-ханыга и жена несчастная ждёт его, пьяницу; бежит к заводу, в день зарплаты; стоит у проходной – где получка, Васька? И Ты – Ты забрал мою получку и идёшь отдать её своим убийцам! А я бегу за Тобой. Я стою с Тобой на ступеньках и уговариваю Тебя: «Посмотри, я купила Тебе вкусных штучек… минеральную водичку твою любимую!» Но Ты не слушаешь и идёшь на остановку троллейбуса. И я, как советская жена из фильма, иду за Тобой. Откуда это сравнение/образ? У меня не было никогда таких мужей, и получки они не получали где-то на заводах и фабриках, и уж тем более у меня не забирали… пусть и пользовались всегда своей властью денег… Это, наверное, из детства. Так запало в сознание: вот такого я не хочу, вот такое – это ужасно и унизительно… Мы сидим на скамейке. Уже прошло три Твоих троллейбуса… Какие же слова я должна сказать Тебе, чтобы Ты не сел в следующий? Может, я сама должна броситься под троллейбус?!

«Ты помрёшь, а он пойдёт и вмажется!» – сказал как-то Петя. Какая мне будет разница… Может так случиться, что будет? И что я буду чувствовать?.. Ты ведь говоришь, что всегда знал о моём существовании и ждал меня. И звал… Что Ты видел меня – в коричневом платье, и в метро, и во сне – в алом платье под дождём… Алесь привёз мне в Париж письмо от Тебя и, не распечатав его, мы помчались на блошиный рынок и там, из неимоверной кучи, я выдернула… алое платье, и пошёл дождик! А потом, уже в метро, уже расставшись с Твоим другом, я прочла Твоё письмо, в котором предугадано, увидено Тобой наперёд…

Доктор Веденяпин: «Вы должны отключаться от этой стороны вашей жизни. Вы не должны всё время быть заняты этой проблемой… Иначе вы сами заболеете. У вас же есть занятия, не так ли? Конечно, обидно… Такой симпатичный… классный парень!» Ты садишься в троллейбус и едешь за Смертью. И меня оставляешь на съедение Смерти.

«Вы знаете, а ваш сын поехал за Смертью… И всё время, сколько его не будет, можно представлять, что он умер… Вот сейчас… или сейчас… или минуту назад…»

Я болею в этом леднике. Дыра в потолке, холод, кашель.

Пьяный С., писающий мимо унитаза, я в ста одёжках за письменным столом, ничего не пишущая, спящая в перчатках…

Страшно. Страшно. Страшно.

Обман. Обман. Воровство.

Как в детстве – слёзы. Почему всё время детство? Потому что чистота и невинность якобы в детстве?

В старой части Цюриха, за мостом, там, где кабаре «Вольтер», где маленькие антикварные лавочки, в которых продают детские игрушки, старинные швейцарские часы настенные с маятником, с боем… Куклы с фарфоровыми личиками и ручками-пальчиками. И каждый ноготок деликатно розовеет. Реснички пушистые. Кружевные манжетики, жабо, воланчики… Слышны какие-то поскрипывания – медленно вращаются колёсики часов… Пол поскрипывает под медленными шагами – это старый мастер-часовщик и книжник. Много-много книг. Этот мастер – Василий Васильевич Розанов: он похож на Синявского. Это потому, что жена последнего – Розанова? Вот он достаёт книжечку с именами – откуда какое имя произошло – и мне протягивает. Я сижу на полу. Я маленькая. У меня бант в волосах. И белые гольфы. Туфельки смешные, лакированные… Но мне не книжка нужна. Я ищу ключик. Передо мной множество жестяных коробочек из-под швейцарского шоколада… Тётя Маша всегда приносила мне шоколадный батончик: «Ват тебе шекаладка!» Я её целовала: «Шикаладка вы мая!» Мне ключик нужен от музыкальной шкатулочки. Такая прекрасная музыка из неё льётся… Но потерялся ключик, и теперь она молчит. Я её потряхиваю над ухом, разглядываю замочную скважинку, пытаюсь раскрыть её… Я беру книжечку и нахожу какие-то странные фамилии, множество фамилий: Соффичи, Павич, Валери, По, Жид, Лири, Гурджиев, Виан, Унгаретти, Кастанеда, Успенский, Бродский, Олеша… а ключик кто взял? Я иду по комнате, аккуратно проходя между маленькими столиками, шкафчиками… Низко свисают абажуры. Бьют часы.

Я сажусь на пол, поджав ноги в белых гольфах, оттопырив нижнюю губу, – пустые мои коробочки… «Марья Васильевна! Тётя Маша! Ну где же мой ключик? Скажите мне, пожалуйста. Я вас очень прошу, пожалуйста. Ну, тётенька Машенька, ну, помогите мне…» – и слёзы наполняют мои глаза так, что я совсем уже плохо вижу. И тётя Маша, Марья Васильевна Розанова, тоже плохо видит. Она в очках, и ещё одни очки висят у неё на шее, на цепочке. «Вот. Ну вот так. Я говорила. Вот…» И она идёт, помахивая подолом сарафана с большими-большими карманами. В них у неё портняжные ножницы и сантиметр, линеечка, карандаш, мелок, маленькая книжечка-блокнотик… ещё очки. Ой, нет очков! «Вот. Все ищите мои очки. Вот. Синявский, что ты там застыл? Иди уже к себе. Иди-иди. На второй этаж. Хватит тут. Без тебя разберёмся». Он идёт, шаркая тапочками, потрясывая головой так, что борода у него вздрагивает. У него косоглазие. И ему хочется выпить рюмочку водки. Ма-аленькую.

Он топчется на месте, в проходе. «Синявский. Иди. Иди. Вот так». Она не хочет дать ему маленькую рюмочку водочки… Он уходит, и слышно, как скрипят половицы, ступеньки лесенки на второй этаж. У него там маленькая комнатка с очень высокой кроватью. Он садится на неё, и ноги его не достают до пола… А стол рядом заставлен стопками книг, бумаг, рукописей; листочки кругом исписаны его аккуратным почерком ученика деся… нет, одиннадцатого класса… Он сидит и вздыхает, не доставая ногами до пола, покрытого шерстяными казахскими ковриками… «Вот», – говорит Марья Васильевна, будто подчёркивает что-то в уме. Или в рукописи Синявского. Или в книжечке Розанова, для которой она сделала обложечку из довоенных обоев, из обоев до Первой мировой войны, которыми была оклеена его комната, где он записывал в уединении «Уединённое». «Вот», – говорит она мне. А ключика нет. Не даёт мне ключик. И я только могу вспоминать о той музыке из шкатулочки… Гигантские тибетские трубы – рагдонги – рокочут. Низко позванивают колокольчики. Гиалинги исполняют какую-то незатейливую мелодию. И раскатами грома далёкого звучат литавры. И сердце разрывает тоска вселенская, и слёзы льются по щекам даже у фарфоровых кукол. «Я спою вам песенку, тётя Маша, хотите?»

…Вы меня не любите, и моя песенка вам не нравится, тётя Маша! А я потеряла ключик! Что же мне делать? Потеряла!.. Потеряла… Потеря…лась. «Наташенька потерялась! Потерялась наша Наташенька!» – Вы так не заголосите! И я бегу по этому старинному магазину и роняю со столиков, полочек, комодиков антикварные предметы… Они падают и обрушиваются на меня всем своим богатством, неизмеримым во времени, и я лежу под книжками, картинами, коричневатыми фотографиями, и прямо у меня над головой – застывший маятник топором.

Кончился завод… И Синявский умер. И ключика нет… И я умираю.

Февраль – март 99-го

Русский – прилагательное. Оно прилагается к человеку. Этот предмет – русский, и, значит… этот человек русский, и, значит, с ним надо вести себя так-то и так-то. Как это платье – летнее, а это – демисезонное… пальто. А это – русский.

Почему талантливые тарасики-костики-андрейчики должны жертвовать собой ради Л.? Ведь Лимонов, как и Жириновский, как и Дугин, как многие так называемые политики, на самом деле люди шоу-бизнеса. Им всем надо вести по ТВ свои шоу! Причём все они – One-man Show! Одиночки! Ведь сам Лимонов всегда проповедывал философию, если так можно сказать, «Я» против Общества. Одного против Всех. Я! Я! Я! Они ведь его книжки читали и, собственно, поэтому к нему и пришли – потому что тоже: я! я! я! Маленькие Наполеоны-крошечки! А он их теперь в кучу, и давайте работайте, да ещё за бесплатно! В то время как один может быть успешным юристом, другой дизайнером, третий – историком, антропологом… Давайте всё бросайте и печатайте «Лимонку»! А жить на что? На рубль? Как в шестидесятые? Как раз тогда, по-моему, и вышла книжка «Общество спектакля». Или уже «Комментарии»?

Декабрь 95 г.

Похоть… Неудовлетворённая, она переходит в грусть, жалостливость к себе, в плаксивость… а потом в злость. На всех. И на того, к кому похоть. За то, что он её не удовлетворяет. Или за то, что он её вызывает?

Люби его, несмотря ни на что… Господь всех любит. И ты – люби его… Кого? Господа? Или Его?

Русских тянет к евреям. Неосознанно. Им с ними интересно. Но как только они начинают ощущать, осознают эту тягу и зависимость, они начинают их ненавидеть. Это совершенно необъяснимо, это на каком-то инстинктивном уровне. По-животному просто. Изначально же эта тяга вызвана повышенным любопытством. И так же к иностранцам – интересно, а как у них, а как они то же самое делают, а что у них на закуску… Потому что Россия, хоть и не СССР, но всё-таки очень-очень-очень большая и отдалённая. Не только географически, а всячески. Своим пониманием и восприятием – менталитетом! – своим представлением. До сих пор очень любят говорить о «дружбе» двух стран и их народов. Ельцин вот: мой друг Кёль. Наши братья немцы, что ли? В принципе вполне реально услышать такое. Этого никогда не услышишь от тех же немцев, в Германии! И уж тем более не представить себе, чтобы французы сказали о немцах – братья. Qua va pas la tete[162]?!! Как мне иногда, особенно вялотекущей зимой, хочется убежать отсюда и бежать без оглядки. Навсегда. Никогда не приезжать и не знать ничего об этой безумной русской дыре. Это и есть чёрная дыра во вселенной – Россия.

57% американцев видят Монику Левински ребёнком, только 83% – взрослой и ещё 51% верят, что у неё до сих пор есть «вредная» для президента информация. Самые важные вопросы, которые хотели бы задать телезрители: где купить такую же губную помаду? Почему у неё теперь «прилизаны» волосы? И было ли совпадением или случайностью показ реклам, касающихся диеты, во время её интервью с Барбарой Уолтерз. Кстати, каждая из диет-компаний заплатила по 800 000 долларов, чтобы принять участие в этом женском «Супер Бэйсболе» (ж. «Newsweek». 15 марта 99 г.).

Я умру от того, что в мозгу у меня вырастет злокачественная опухоль. Из-за нереализованности.

Хорошо бы умереть мирно. (Почему так жить нельзя?) Чтобы играл негромкий военный оркестрик. Из беседки парка, через который я всегда проходила в Париже, направляясь за едой в Монопри. И уточки чтобы плавали. А корейцы – или китайцы? – делали бы эти плавные движения какого-то замедленного танца-боя возле деревьев.

Составляю ли я чьё-то счастье? Кто-то счастлив благодаря моему присутствию в мире, благодаря моему существованию?

«Почему вы уехали? Чтобы дать возможность большему количеству людей счастье видеть меня…» – из какой-то тибетской сказки прочёл С.

Из статьи «Это ты, Наташенька?» (В. Макаров. «Слава Севастополя», 28/08/96): «…одно не учла заезжая знаменитость – в нашем городе удовлетворяющей её аппаратуры нет…» Зато у вас есть трафарет, по которому вы неизменно выставляете моё имя! (заголовок-то – перифраз лимоновской книги!!!) Пидерасы! Пусть и из славного Севастополя!

Ноябрь 97-го, Париж

Гуччи-гучи-кучи-ку! И GUCCI тоже принадлежит теперь Французскому конгломерату LVMH – Луи Виттон – Моёт – Хеннесси. Это обошлось им (основной держатель акций Бернар Арно) в 1,4 биллиона долларов. Уже они владеют Диором, Живанши, Селин, Лакруа, Кензо. Только на аксессуарах – особенно сумочки, ремни, украшения (бижутерия), etc. – за один год они делают 8 биллионов (с 96-го по 97-й год)! Последнее пристанище каких-то радикальных «суждений» – мода. Они позволяют себе и над евреями-хасидами пошутить (ну, подумаешь, демонстрация протеста в Бруклине!), и задействовать садо-мазо, и бронежилеты «украсить» кружевами, и дать Наоми Кэмбэлл в руки автомат… И я, я тоже была с пистолетом на «Платье года»! В «резиновом» платье Кати Леонович…

Умер Олег Прокофьев. Его стихи мне были… не поняла, а скульптуры у него, по-моему, очень даже ничего. Мне было неудобно, что он сын Прокофьева, любимого, в общем-то, мною композитора… Бруй хранит нашу книжечку «Последнее 16 декабря 1989 года» и хранит, конечно, классные воспоминания. Я и Козлов Антон придумали, по-моему, название тогда… А сейчас… Шурик Орлоф сказал: «Ну, ты теперь падаешь с эстрад в Москве?!» Откуда это? А это Л. рассказал. Боже мой, какие они все мелкие мужичонки. Им просто нечего даже сказать обо мне, кроме как о пьянстве! Они – ни Орлоф, ни Л.-мудак – никогда даже не были на моём концерте, и, тем не менее, они смеют… Вот только на его придурошных выборах в Твери ему надо было, чтобы я выступала! Как же – жена! Блядь, как он это слово произносил тогда на сцене: «Видали, какая у меня жена?!!» – и точно так же в ЦДЛ на моём вечере ещё в 93-м году, что ли, зимой… Будто он не о жене говорит, а о каком-то товаре или даже коне! Да-да! Как вот мужики хвастают в деревнях: «Видал, какая у меня кобыла? Щас понесёт, ежели не обуздаешь! Смерть кобыла!» Я им всем присуждаю наивысшую меру – через повешенье! Чтобы у них вывалились из их грязных ртов синие языки и хуи бы несчастные встали на секунду, и они бы обмочили штаны. Не кончили бы, как у Берроуза. А обоссались бы в такой момент наивысший – смерти! Тупо обоссались бы.

Козлов, влюбленный в Пантюшевскую Олечку… Какая-то амёба закокаиненная. С селёдкой-шарфиком на шейке курино-общипанной. Кто это придумал, что кокаин не вызывает зависимости? Антончик Козлов был смешным юношей, пишущим стишки про афганцев, которые, как конфеты, в гробах, и про толстых, которым плохо… Сам он стал толстым. Но остался весёлым. Выражаясь на глосса ординарии!.. Смеялись мы, выясняя, что же такое эта самая «глосса ординарна»! И ему – профессору of American Institute in Paris – не стыдно не знать. Человек знает столько же, сколько и сто лет назад. То есть человек отбрасывает какие-то знания из прошлого, заменяя их новшествами (в основном связанными с технологиями), и в принципе количество знаний у него остаётся на том же уровне. Только к тому же он отбрасывает ещё и знания каких-то интуитивных своих возможностей, связанных с природой. Человек совсем потерялся в этих бетонных дебрях. Он даже не сможет себя вылечить, оказавшись в лесу, заблудившись. Не сможет – потому что он забыл, чем воспользоваться в лесу. Сожрёт поганку какую-нибудь. Потому что не сможет отличить.

Умерла Барбара. Все обложки с её портретами. У неё есть (были!) такие ломаные нотки, которые придавали что-то изысканно-перверсивное голосу. Всему облику, в об-щем-то. В России вообще нет таких исполнителей. А, пардон, – Камбурова. Впрочем, она чересчур драмкружок…

Лысая Камаева в каком-то алом шнурованном платье чуть не задушила меня, сбив с ног… Я вовсе не общественное достояние, чтобы меня так вот приветствовать! Отсидевший в тюрьме четыре месяца Бруй очень постарел. В тюрьму его засадили все его любимые люди – рыжая Алисон, дочка Лея… За развращение несовершеннолетних. Ну и по доносам соседей-доброжелателей! Что и подтверждает версию о французах-стукачах во время войны. У Бруя, тем не менее, всё так же проходят вечеринки – только сегодня там полно людей из Москвы, Питера. Встретила Шаталова и Сашу Иванова («Ad Marginem»). Митьку Шостаковича – «Ната-а-а-алья Наталья-я-я-я!» – орущего.

«Бог мог бы лишить дьявола плодов его преступного вмешательства, но по своей „неизречённой справедливости“ он этого не делал… предоставив дьяволу право уже раз обольстившего человека…» То есть человек должен был отнять у него это право!!!

«…Тело их из воздуха или огня. На основании расположения звёзд они предвидят будущее, а также обладают потаённой силой и знаниями, которые охотно раскрывают женщинам…» (Климент Александрийский «Строматы» [Разноцветные ковры].) Это про С.! Демон!

Неужели я была здесь счастлива? А ведь была, была – Париж! Мне так здесь было хорошо когда-то, и с Эдвардом, и с безумным Марселем, и с Игорем, и с чокнутым цыганом, и с Патриком умным – с ними я узнавала этот город, его повадки и запахи, его цвета и оттенки, тона и тени и… Какой он стал плохой… Китайцы сидят рядом в метро и разговаривают по-французски… это их родной язык. Кругом открылось множество дорогих кафе-бутиков-супермаркетов. Закрылись маленькие старые лавочки-кафешки-рынки… Квартира на рю де Тюренн продаётся… Розовая клетка-скворечник-кораблик когда-то была моим домом… всё, всё кончилось здесь у меня… Ужасно. Ещё один несостоявшийся дом, ещё одна страна, ещё – прошлое.

Враньё. Ничего мне не больно.

Я возвращаюсь в Москву в момент решения бомбардировки НАТО Югославии. Нови-Сад, где живет Саша Бданджаревич, переводчик моей книжки… Где же эти русские с их правом на вето?! Где ООН? Этот старожил Примаков, вальсирующий с Олбрайт-чешкой (уже по одному этому она не может нейтрально относиться к России!!!), повернул самолёт обратно (после провала переговоров с Милошевичем в Рамбуйе). А я лечу в самолёте, наполненном французами, обсуждающими национальную болезнь – простатит. Все они шуршат газетами и журналами, на обложках и первых страницах которых всё о Косово и бомбёжке Югославии… А я… я сижу, впиваясь пальцами в ручки кресла, закрыв глаза, представляя Тебя, мой любимый. Я вижу твою прекрасную попку. Ягодицы… покрытые пушком. Мне так хочется прижаться к ним своей щекой. Я так хочу к Тебе, мой дорогой и любимый мой…

Август 99-го

Вот Она перечисляет его качества (qualites – достоинства) – он сын посла. В рок-н-ролле. Собирается открывать свой ТВ-канал, красивый, худой, тоненький, тонкий, воспитанный… А Её подружка отбивает его тем, что сообщает ему: на мне нет трусов! И он идёт и говорит Ей. И что, мол, ему делать? Либо он идиот, либо ему хочется подразнить Её. Либо у него нет чувства юмора. А сама Она? Она хочет достоинствами мужчины себя сделать значимей. Она хочет отмечать свой день рождения с неким модельером Лизуновым (sic!), потому что придут с ТВ и радио. Ей хочется быть чем-то большим в социальном плане. Но не своими качествами, а окружением. (Некий Лёня-жаба, банкир, тоже прошёл через Остии и, как рассказала Наташка, читал мой рассказ «Остия Лидо» и плакал – то ли от рассказа, то ли от посещения Остии, уже будучи банкиром. Себя жалко ему!) Поэтому Она так орёт и визжит на публике. А вдруг никто не заметит, что Она не такая, что Она особенная… Бедная Наташка.

Мне это напоминает мои семнадцать лет в Лос-Анджелесе. Впрочем, не очень. Я как-то без крика в то время обходилась. Скорее, сейчас я могу быть такой. Особенно в периоды бездеятельности. И, значит, ощущения своей незадействованности. В чём? В процессе жизни, что ли? В процессе именно физическом, наверное. Потому что духовная деятельность – диалог с воображаемым оппонентом, оценка, наблюдения – она постоянна. Хорошо добиваться синтеза – слияния и того, и другого.

«Останкино»… «Независимая»… «Книжное обозрение»… «Эхо»… «Маяк»… Россия… Ку-ку… Мяу-вяу… всё это суета и дребедень, нервозность и ненужность – уехала… родилась… замуж… Америка… модель… уже нет, ха-ха… музыка… музыка… Всё это фон, пауза в разговоре, когда включают музыку и не слушают, а просто – заполняют пробел, как им кажется.

Засоряют на самом деле. Три-четыре-пять человек есть, чьё мнение мне… интересно. Да и то – они заменяемы со временем.

Лето 94 г.

Они мнят себя римлянами! Все, не умеющие присоединиться, не мыслящие в рамках «товар-деньги-товар», – отбросы общества. Это нижняя ступень их великолепного космического корабля, устремляющегося в прекрасное будущее, которая должна сгореть и отпасть. И эти неуспевшие вынужденно будут «искать у варваров римской человечности, поскольку не могут больше сносить варварской бесчеловечности римлян…» (Жак Ле Гофф) И, как ни парадоксально, роль варваров выпадает на долю «третьего мира», ислама… Можно вспомнить сочувствие и дружбу Жана Жене с «Чёрными Пантерами» – многие из них ушли в ислам, выступления Ванессы Рэдгрэйв в поддержку образования Палестинского государства…

Правительства меняются, как погода.

Неизменно лишь одно – президент. Как и Твой сон.

Ты всегда спишь, и он – уже три года только увеличивает своё лицо. Оно всё пухнет, пухнет – скоро не уместится в экран ТВ. Как шарик Пяточка, лопнет. Жевательной резинкой, разорвавшейся, прилипнет к губе. К экрану. Изнутри.

«Нет никакой мудрости, кроме страха перед Богом, однако никто не страшится Бога, а значит, и мудрости нет» (Оруэлл).

Сегодня прославляют (делают известным) не искусствоведы. Не литературные критики или музыкальные обозреватели, опять же – критики. А журналюги всех мастей. Вчера он писал про бездомных, сегодня про новый альбом какой-то группы, завтра – про болезнь Альцгеймера! И слава получается не за художественность произведения (или бесчестие-бесславие-провал), а за то – с кем, где, когда, как часто. Социальная, то есть всё та же, драма довлеет.

И мне это не нравится. Опять же – мне хочется гармонии и синтеза. Чтобы и то, и другое. Сколько журналистов было на презентации альбома… И, может быть, два или три только написали о музыке. А так называемых «откликов» на презентацию у меня целая пачка! Какое было на мне платьице и шапочка!!! Причём – у многих разные получаются. А были все в одном месте…

Выходя из метро, я увидела нас с С. На обложке «Собеседника». Безумное фото. С. похож на прекрасного Дьявола с рыжими волосами-локонами, «придушившего» меня слегка будто своей рукой в наколках. Я похожа на птицу. Хорошая, наверное, фотография, но не хорошо поступил этот Грушин-фотограф. Мы так не договаривались. Это была пробная фото-сессия, а он, значит, уже! тут же! решил заработать… Вот так они портят отношения с людьми и удивляются потом, когда о них говоришь с презрением – за дело ведь, за подлог! Я всё-таки не настолько впитала в себя это американское отношение к жизни артиста – всё есть в ней: и реклама, и промоушен, и пиар. Я просто не могу так! А этот придурок Л. в своих скабрёзных интервью (да, приходится использовать это дурацкое слово!) всё нахваливает своих новых пассий. И как! Будто на «композите» манекенщицы перечисляет: рост – 175, вес – 55, далее – обычно идут объёмы груди, талии, бёдер, и желательно, чтобы разница в объёме груди и бёдер совпадала, а талия была бы на 20 см меньше. Боже мой, бедный Л., как он старается не потерять своего вида-образа победителя!

Поздняя осень 95 г.

Люди, допускаемые в личную жизнь, по-слоновьи в ней разгуливают. Они не чувствуют, когда надо отойти. Потому что это надо именно чувствовать.

«Бог богат своими дорогами, и у каждого свой путь» (Иоанн Павел II).

Если я – видящий, я должна восхищаться глубиной и загадочностью человека. Если я – воин, искать скрытый вызов и загадку, которые таятся в буквальном значении слов. А если я просто женщина… «Просто» – не бывает. «Просто» только у С. Всё он объясняет, начиная этим словом – «просто», «просто», «просто»… И мне в ярости хочется крикнуть хамское: просто – срать с моста!!!

«…Потому что для меня только те – люди, кто сумасшедшие: сумасшедшие жить, сумасшедшие быть сумасшедшими, желающие всего одновременно; кто никогда не зевает и не говорит банальностей, но горит, горит, горит, как потрясающие жёлтые свечи, взрывающиеся пауками к звёздам, и в середине виден голубой центральный свет/огонь, и все говорят: О-о-о-о! Как звали таких молодых людей в гётевской Германии?»

«Произведение природы, а не искусства». (Цветаева).

«Искусство там, где ущерб, страдание, холод…» (Блок).

Август 94 г.

Исчезнувший с 16/08 вновь вернулся 24-го… Вернулся худенький героиноман. Несовпадения…

Не слова, а интонации. Все значения слов перепутаны – поэтому: как! Можно ведь слово «атас» совсем по-другому говорить. Я хочу по-другому и говорю. Поэтому меня просто передёргивает, когда я слышу эти интонации из подворотен у музыкантов. Неужели им не хочется выйти из подворотни, двора, слезть с этой лавки в садике без травы…

«Vassili Axionov, le Tolstoi du stalinisme» («Nouvel Obse», 95 г.) – «Василий Аксёнов – Толстой сталинизма» (не сказано ведь – эпохи Сталина…) Знает ли об этом Аксёнов, и, если да, нравится ли ему такой ярлык?.. Какие тупые все эти французы-немцы и американцы во главе их угла! Загнать всех в «свои» углы! Наклеить на всех ярлыки, бирки, ценники! Милюбивая политика…

Попытка выйти на другой уровень взаимоотношений всё время обламывается. Он всё равно идёт своей дорогой. Ему надо по ней идти.

Я никогда не забуду этого мальчонку в Эр-клубе, вцепившегося пальцами в сетку-решётку перед сценой и повторяющего за мной слова «поедем на войну…» и «как топор над головой – календарный лист», и потом ещё на улице он полупел, полупроговаривал как-то настойчиво текст песенки, которую мы так никогда и не сделали live: «Снова вечер! Снова нечем – убить тоску!» И в конце там, в записке – «Мам, я в ванной вишу на верёвке!» Почему им – подросткам – так это запоминается? Им некуда деться? Ими никто не занят? Они все такие в этом возрасте? Мне как-то страшно и тревожно при воспоминаниях об этих ребятах. А они, может, уже и не помнят того своего увлечения. Да-а-а…

Сентябрь 99-го

На крыше каких-то гаражей внизу играют на солнышке маленькие кошечки, почти беленькие. Помню, помню, здесь ходила кошка белая с пятнышками серыми. Это её дети, наверное.

Третью ночь подряд после курения гашиша снятся какие-то двустишия, сентенции. Я их буквально слышу!

(Без ПМЖ)

«…Батюшки в православных церквах читают молитвы о сбережении русских лётчиков, наносящих бомбо-штурмовые удары по берлогам разбойников. Зажжённые лампады – как осветительные бомбы (sic!), подвешенные над лагерями Хаттаба. Кто это там бежит, не отбрасывая тени, жёлтый, как могендовид, столь похожий на Березовского?..» (А. Проханов, сентябрь 99 г., «Завтра».)

Да что он, Проханов-Завтра-День, отказался бы от денег этого «не отбрасывающего тени»?!

«Необходимость создания фундаментальных трудов по различным аспектам национальной безопасности весьма остро стоит перед российскими исследователями…» («Ех-Libris НГ», 5 февраля 98 г.)

Опечатка, видимо. Их можно собрать или воссоздать. И трудиться для создания будущих «трудов», если уж так угодно использовать этот термин. Но будет ли труд фундаментальным – покажет только время. Сколько лет на этом «труде-фундаменте» будет покоиться эта самая национальная безопасность… Сколько лет менты спокойно и в покое будут терроризировать население.

Я прочла Твои книжки, прочла! И там я нашла всё то, о чём твержу Тебе уже столько времени. А Ты что же – не понимаешь прочитанного? Сколько лет Ты их перечитываешь! Самая первая книга Кастанеды будто бы написана от лица 15-летнего парникового юноши как пособие по приготовлению снадобий волшебного характера. Может служить потрясающим черновиком к сценарию фантастических путешествий дурака-американца (Иванушка-дурачок в Стране янки). Впрочем, она не лишена мудрости чисто жизненной (вовсе не глюковой!). В ней даже есть некоторая перекличка с Мисимой. То есть с его объяснениями самурайских заповедей, свода законов о поведении… «Ни одно из описаний мира не является окончательным…» – я это понимаю и думаю, что от этого я испытываю неуверенность.

«…Дионисическая чувствительность художника, его нервность и его многосторонность – его увлечения и быстрые разочарования, неуёмные аппетиты, возбуждение и „смерть“, его театральность и его тщеславие – всё это скорее следы сильной женственности, чем декадентства…» (Д'Аннунцио).

«Жить в рутинном мире не по рутине – это вызов… Этот мир – охотничьи угодья воина [у Бернарда Шоу, напротив, – позиция воина нежизнеспособна!] Если вы входите в состояние изменённой реальности – это только для того, чтобы вынести оттуда всё необходимое для осознания магического характера обычной реальности… Способ жить – дорога с сердцем – это присутствие в мире… Без противника мы ничто… Человек есть существо успеха и борьбы…» Почему же С. ничего этого не помнит и не использует в жизни?!!

С. покоится… Опять… Больничные покои. Насколько его хватит? Меня уже не хватает…

Опять переделываем кассету со стихами. Приобщился и Буцик. Творчески Колян почти ничего не делает. Тоже мне – Министерство! Впрочем, сказано ведь – психоделики. Почему их так испугались в «Метелице», на презентации нашего альбома? Чем их «музон» страшен такому попсовому притону?

Делать новые песни у С. нет здоровья.

«…Критики – что они, рыжие? – тоже предпочитают метатексты. Как то: не особо правдивые рецензии других критиков, оглавление журнальной книжки, телефонные разговоры с теми, кто видел людей, читавших данное произведение, личные воспоминания об авторе, если таковые имеются…» Вячеслав Курицын. («НГ», 1 августа 96 г.)

Помню Курицына – здоровый лоб в оранжевой жилетке строителя. Ну, такие… специальные – светятся в темноте, чтобы никто их не ёбнул… на стройке ведь, мало ли чего… Кирпичи, бетонные блоки, доски и проч., и проч., и проч.

Октябрь 99-го

С. уехал с Игорем на Селигер. К некоему Кубику. Да хоть к параллелепипеду! Только бы он отрезвел. Иначе я сойду с ума от этого пьяного…

«Во всех моих фильмах рассказывается о связи между сексом и любовью, и деньгами, и властью, и искусством… В таких феноменах, как любовь и влечение, мы всегда подчиняемся примитивной дарвиновской потребности воспроизведения. Думаю, мои фильмы всегда показывают эти декорации, но одновременно подрывают их или подчёркивают, что за ними стоит только необходимость воспроизведения…Настоящего кино вы ещё не видели…Образ и текст едины. Текст читается через образ, образ проступает в тексте: возможно, таким в идеале и должен стать кинематограф» (Питер Гринуэй).

Интересно, что ведь и Пазолини – живописец. Но у Гринуэя краски… акриловые, что ли?

С. вернулся и дрожал как осиновый лист от страха и самогона, выпитого в Ящерово (на Валдае, так как к Кубику не попали, а попали в «пьяную деревню»!) Я болела. С. делал мне уколы. Как замечательно он умеет делать инъекции… совсем даже не чувствуешь… вообще это он должен был учиться на медика. А не его сестра.

Perituris sonis non peritura gloria (Умолкнут звуки, но не умолкнет слава – медаль, отчеканенная австрийским монархом в честь Паганини). «Поклонники и поклонницы Паганини без тени смущения корреспондируют своим друзьям во все концы света: „Мало его слышать – нужно его видеть“». («НГ», 4 февраля 97 г.)

Внешность – она не просто так! Она не «ни с того ни с сего». Она не вдруг! Почему-то вспоминаются злые слова Борьки Закстельского о Высоцком: «С такой рожей только Гамлета играть!» Да… Потому что Гамлет – принц. Хотя он, вроде, с одышкой и толстый, как напомнила Авакумова. А Высоцкий —? Он и забулдыга, и вояка, и зек, и спортсмен, и болельщик, и романтик советского образца… но он не принц. У него другая порода. Или – он не породистый?.. Без породы? Очень многие советские артисты – дворняги. Как, впрочем, и люди… Это и есть – интернационал? Видимо. А мой любимый – принц. Металлический принц… Он заржавел только. Это коррозия. Но для металла коррозия – защита. Его защищает весь этот налёт-нарост?

«Взвинченный» И., в буквальном смысле на «винте», облил меня помоями. Это мерзкое словечко – из каких-то дурацких муз-тиви! – «отстой». Всё, что я делаю, – это отстой! Какой кретин! Что же ты принимал в этом такое участие, что же ты орал: «У нас не концерты, а просто-таки акции какие-то политические, социальные, важные!» Это у него в башке всё отстоялось и бродит, киснет, выделяет мерзотные газы. Я ошизела от их неумения организовать свои таланты, жизни. Они меня сбили с толку своими сомнениями. Не в себе, нет! Во мне! И даже не сомнениями, а какой-то злобностью, завистью, что ли… Его злит моя уверенность, присутствие моего «я»: И сейчас, когда я в замешательстве, они все просто готовы убить меня своими словами. Вот истинное отношение к лидеру, потому что я была ведь в каком-то смысле их лидером – откуда все эти песни, стихи, моё желание сделать из рок-концерта «спектакль»… они готовы распять за то, что ты замешкался…

Он всё может сам?! Почему же он ничего не сделал сам? Придурок. Организатор девятнадцати концертов, из которых ни один не состоялся! Так он всем горд! Он принимает это за некое особенное качество. Они не состоялись не потому, что он мудак-организатор, а потому, что его акции – это ого-го! Все их боятся!

Вот как можно всё перевернуть! И в этом он просто в ногу с сегодняшним шоу-бизнесом. Любую требуху можно выдать за нечто, если её не пускают, не спонсируют, не поддерживают. Тьфу ты! Между прочим, вполне даже спонсируют!

«Константин Кинчев хотел быть космонавтом… А Курёхин – Лениным. Татьяна Миткова – музыкантом. Сергей Шолохов – дипломатом, а Тимур Кибиров – шахтёром…» («Центр Плюс», 96 г.)

Я никогда не была ничьим фанатом, и стать я не хотела кем-то конкретно. То есть у меня в голове не возникало знака равенства между актрисой и, скажем, Катрин Денёв. Музыкант у меня не отождествлялся автоматически с кем-то конкретным. И я не хотела стать певицей, как Дженис Джоплин… Хотя я с удовольствием и слушала её вопли. Почему мне никогда не хотелось запеть, как она?..

Кэтрин Портер. «Корабль Дураков». Люди, которые страстно мечтают о любви, становятся очень требовательны к окружающим, часто раздражительны… Она была как бы не ко времени… Энтузиаст популярной идеи, она видит её реальное воплощение и ужасается…

Проект сценария

Долгая дрёма без отрицательных эффектов – летаргический сон.

Приостановка жизнедеятельности организма с последующим возможным восстановлением – анабиоз.

Воскрешение зависит от того, какое впечатление было оставлено в памяти (память сердца).

Так красиво, что больно. Юное создание с восторгом глядит на молодого человека. Навек запоминает. Он Солнце. Свет. Истина. Молодой человек погибает от наркотиков. Она всю жизнь мечется в поисках возлюбленного, встречая не тех, но лишь крупицы того чувства, вызванного солнцем, светом… Он будто понял, что рано родился. Поэтому, собственно, и умер. И воплотился, родившись заново, для встречи с ней.

Ноябрь 99-го

Я ощущаю себя в принудиловке. В бесконечном ожидании конца. Успеть бы написать завещание…

История моей жизни – воспоминания: с кем я выпивала. С кем я уснула и с кем встала. Но неужели за всеми этими бутылками и стаканами, туалетами, автомобилями, барами… не выглядывает страшное лицо кошмара. В котором я то – как леди, а то – как шмара… Пытаюсь найти черты портрета в оригинале. Что там было заложено в самом-самом начале…

Зима 95 г.

Вообще-то я должна была бы уже быть с прооперированным лицом – супергладкая… Либо мёртвая, с разбитой мордой и головой, поджёгшая весь этот дом по пьянке. Но вот я вновь пишу, сидя за столом, с чашкой кофе, с сигаретой. И главное – я опять полна планов-надежд-энтузиазма. Я непотопляемая, как сказал Аркадий Семёнов в 94-м году, что ли, после какой-то отрицательной статейки некоего Пшенисного или Пшеничного. Ай, хрен с ним… знал бы Аркадий, как я живу сейчас и что это в сравнении со всеми статейками обо мне: лживо-вульгарными, поверхностными, просто похабными и бездарными до ужаса! Я живу, как если бы у меня в сердце была пуля.

Декабрь 99-го

Его героиномания дошла до предела. Мычит, падает, ничего не понимает, застывает… Я нашла его в коридоре, лежащим на полу, синего цвета. Я его пощадила и поцеловала, и он открыл глаза – такие маленькие, колючие иголочки зрачков… Где твои озёра горные-прозрачные, любимый мой? Ты сам себе страна и время, и движение тебе не нужно. Оно излишне. А я смотрела в твои глаза и видела – помнишь? – страну и небо, и ещё другое небо, где всё кончается для человека, а для нас всё начиналось… когда-то.

Я пою другую песню. Мою другую песню я запела. Ах.

Такую тихую. Она где-то в глубине. Даже не совсем она слышна ещё. Мы плывём на лодочке… С. – на вёслах. Он тоненький, без бороды, худенькое лицо с косточками на скулах и с резким подбородком. С мягкими и большими нежными губами… Как я хотела поцеловать его тогда на скамеечке Зелёного театра, Боже мой… как! И вот теперь я целую его и днём, и ночью, и всегда… даже, когда его нет рядом – я чувствую его губы и целую их.

Лето 95 г. Красная Пресня

«Свет в Россию всегда шёл с Запада», – сказал приятель С. Алесь (кличка, конечно… ох!). Ну вот я и приехала!!!

А вы отбрыкиваетесь! Да и я с вами становлюсь… не знаю – не хочется бежать, успеть, перезванивать, делать вид, лгать, опять звонить… то есть не хочется активизировать… Звуки творят изображения. Не показывая – подсказывают. Тогда, на Пресне, он ещё хотел творить звуки и подсказывать, с тем же Алесем, с Герасимом, даже со мной, не всегда вменяемой или с вполне вме… и с Игорем, и с… а сейчас…

Уже в девять утра мы в Сбербанке. 900 рэ, 700, 800…

Пока не кончатся… Мне заплатили даже в поэтическом альманахе «Арион»! С. в метро забрал у меня половину. Ну да, правильно – мне заплатили за стихи, отчасти вдохновлённые им. Вот он и получил свою долю.

Какой ужас чёрный-пречёрный это всё. Но он не думает об этом – он идёт куда-то…

Деньги – жестокое мерило всему.

«…Российские либералы не решились признаться, что цена экономической эффективности – социальное неравенство. По их мнению, кроме создания минимальной точечной системы социального страхования, общество „не должно брать на себя морального обязательства перед бедными…“» (Алексей Громыко. Центр оценок политики «Вспышка». «НГ», февраль, 97 г.)

Президент Европейского банка реконструкции и развития, этот монстр, – идеал Чубайса и Ко. Это и есть мировое закулисье, новый мировой порядок. Как они хотят туда, к ним! Но мало, наверное, ещё в их руках сосредоточено, «маловато будет», говорят им на рынке!

На станции Зеленоградская стоит памятник «новому русскому»: недостроенный кирпичный домина о трёх этажах. Внутри должен быть бассейн. Снаружи – пруд с золотыми рыбками. Человек хотел поменять здесь всё в ландшафте. Но он уже обанкротился (вбухал сюда около полумиллиона долларов). Это дом для Ниццы. Где-нибудь на горе там. С видом на Английскую набережную, на отель «Негресско»… А здесь видно поле и за ним – такие же жуткие домины. Только там у них территории поменьше – окно в окно, – хотя дизайн тот же: балкончики, с которых хозяева, по идее, должны приветствовать дворовых людей, «чернь», огладывая свои владенья… Задницу соседки они видят в окно!

Осень 95 г.

Наш новый знакомый советует больницу. Он сам в ней лежал. Знает врача. Коммерческое отделение. Пусть его родители заплатят за эту больницу! Пусть они хоть что-то сделают для своего капризного, жестокого и грубого (к удивлению мамы!) ребёнка.

Милый мой С…Тоненький, длинненький, худенький… гаденький! Последнее так – в шутку. Для образа.

Когда я вижу его на сцене, мне становится невыносимо обидно! Как же так? Такой невероятно красивый мужчина!

Такой талантливый музыкант… и вот здесь, в какой-то дыре! Вообще кто-нибудь из нормальных взрослых людей слышал этот CD, эти композиции его «Tell me why…», «She's got no skin»? Это просто уму непостижимо! Как это такое можно придумать, да ещё и записать?! ЗДЕСЬ.

У него мозги как-то специально настроены для всех этих рифов-звуков-ритмов! И в то же время – он берёт малю-ю-юсенькую гитарку – почти игрушечной она кажется в его руках! – и играет такую тоскливую, щемящую, раздирающую сердце грусть… Но эта грусть, она слышна и в гитаре электрической, с этим валом трэша, который пугает, конечно, тётенек и дяденек… да и юношей некоторых тоже… потому что это получается не грусть-грустяшечка, а Грусть Вселенская. Это приход Великого Мага. Первого Аркана, запечатлённого на плитах в храме Изиды и Озириса. Это голос увидевшего статую Изиды с покрывалом на лице: «Ни единый смертный не поднимал моего покрывала… Безумие или смерть находят здесь слабые; одни лишь сильные и добрые находят здесь жизнь и бессмертие…»

И вот эти сотни тысяч слышавших его голос – они оказались слабыми. Они предали! Они его бросили! Они ничего не поняли?! Это сейчас вы должны орать, взывая о помощи со злом действительным, орать всей безумной толпой этой необъятной страны: «Наш король – Люцифер!» Чтобы победить это безумие. Рычать, как он! «Наш король – Люцифер!» Чтобы пришёл избавитель от Добра.

Потому что то, что выдаётся за добро, – смерть. Смерть человеческому в человеке! «Наш король – Люцифер! А-А-А-А!!!»

Зима 96 г.

Он приходит, как зомби. Качается. Плохо разговаривает. И только к ночи очухивается и ебёт меня до шести утра. Потом опять сидит в ожидании денег. И по новой. У него повышенный интерес к моей заднице… Вообще это всё – как попытка найти в чём-то другом – не в героине – забвение. Не сладострастья даже. Почему ему хочется забыться? Скрыться, раствориться… как в эфире.

Comitato Liberazione. Padania. Зелёные рубашки Умберто Босси. «Послевоенный референдум разрешил исторический спор в пользу республики… в пользу тех, кто верил Гарибальди и Мадзини…Но вот в 94–95-м гг., как гром среди ясного неба, возникло движение за самоопределение богатейших областей Италии – Ломбардии, Пьемонта, Лигурии, районов близ Венеции…» («Modus Vivendi», октябрь 96 г.)

Как любят они эти «как гром среди ясного неба», «ничто не предвещало», «неожиданно, вдруг, на пустом месте», etc.

«Политическое будущее Франции в руках Ле Пена! Ужасающая констатация, логическое заключение за годы «слепоты» классических партий и банализирования Национального Фронта…Достигнув исторического счёта (15%), Ле Пен, 66-ти лет, держит в руках ключ ко второму туру президентских выборов…» («L'EXPRESS», 4 мая 95 г.)

Осень 95 г.

У меня есть множество всяких красивых тряпочек, и из них я без конца что-то мастерю, шью. У меня даже появилась швея, которая выполняет мои чумные задания. Милая Любочка. Я примеряю все эти наряды. А Любочка делает мне комплименты. Вообще – она начиталась Кастанеды и постоянно что-то цитирует. В особенности о внутреннем спокойствии. Это мне – я, мол, должна быть абсолютно спокойна. И уверенна. Потому что, что бы я ни надела… ох, ну и так далее. Короче – я счастливая и красивая и т. д. и т. п. Почему же я несчастна и всё время плачу?! И никакие мои реализованные фантазии из этих тряпочек меня нисколько не радуют… И книжки мои меня не радуют. Нету радости вообще.

Январь 98 г.

В Америке у меня была любовь к трём апельсинам. То есть я не помню вот этого утреннего кофейного вкуса. Он уже из Франции. И до сих пор. Америка – это соки, фруктовые коктейли, помимо алкогольных. Всё с коктейлями как-то связано. Cocktail party, cocktail lounge… А Франция – вина. Boujolais nouveau est arrive!

«…Долгое время в перестройку люди покупали хорошие книги, но редко (или совсем невнимательно) их читали – настолько насыщенной была политическая и социальная жизнь. Теперь этот напор спал… Итак, открываем „Так говорил Заратустра“, и все 10 тысяч представителей русской интеллигенции внимательно несколько месяцев изучают это произведение. Потом… соберёмся вместе, чтобы обсудить. В мыслях и беседах пройдёт несколько лет, а потом подвезут и грузовичок с винтовками». (А. Дугин. «Лимонка», № 56. Январь 97 г.)

Я никак не могу избавиться от привычки заранее представлять отрицательное. Как вот бедный С. не может сесть в машину, которая должна везти его в больницу. Откуда эта заранее негативная картинка?

Неужели им не надоело обмусоливать 68-й год? Эти новые писаки/журналюги – они заново проходят «Красные бригады», «Банду» Баадера-Мейнхофф, какой-то там «Свет» Карлоса, кого-то ещё, ИРА, ПЛО, басков, корсиканцев… Боже мой! Никто из этих пишущих мальчиков не променяет своей зарплаты в «Космо» или «Базар», не говоря уж о работе в пиар-агентствах, на жизнь политическую… то есть они ни за что не откажутся от благ сегодняшней жизни. Потому что они только что здесь появились! Как можно вообще сравнивать местные протесты с какими-то заявлениями 67-го года в ФРГ?!! В ФРГ ведь! Здесь ничего не было 70 лет, и поэтому взрывать ГУМ, наполненный фирменными бутиками, – глупость! Этого никто не поймёт! Не настолько ещё здесь удовлетворена потребность людей в самом необходимом, чтобы кричать, как эта богатенькая, между прочим, экстремистка Майнхофф: «Лучше жечь универмаги, чем делать в них покупки!» Ёб их мать! В то же время совершенно ясно, что удовлетворение от наличия товаров на рынке абсолютно не касается большей части местного населения. Вообще говоря, это мнимое удовлетворение экономикой. Как это можно на частном уровне получать удовольствие от экономики страны? Вот о чём писали какие-то совковые экономисты в конце 80-х. Советский человек якобы ущемлён в своём достоинстве отсутствием товаров… Но это невероятно быстро навёрстывается и… неудовлетворение-то остаётся! Отчего оно? При чём здесь экономика?! Я с семнадцати лет жрала авокадо и киви, мазалась лучшими французскими кремами и ездила на «Мерседесе»! Да, но всё-таки для большинства это идеал и мечта – такая вот жисть! Тьфу – чушь какая. Сколько всего можно об этой жизни написать? Скучно ведь читать будет! А про трагедию наркомана – не скучно? Если про трагедию – то нет, а если просто так… даже, собственно, и опасно. Информация о таких тревожных вещах должна быть как-то не то чтобы ограничена/контролируема, а не всем просто так доступна. Да, кто-то должен мозгами шевелить и думать – где эту книжку можно продавать, а где нельзя! Только всё-таки эти «кто-то» должны быть человеками (людьми вообще-то) независимыми… Господи, где это такие люди здесь? Просто соображающие и думающие об этом… У них ведь всё сразу ассоциируется с цензурой и Сталиным! А собственных нравственных каких-то законов у них нет?

С ним невозможно разговаривать в «указательном падеже». В императивном. (Вообще-то, императив этики Канта – безусловный всеобщий закон нравственности – он здесь куда-то улетучился. Но я помню из детства, что был!) Только в просительном. В умолятельном. В мышино-шепотливом. Надо сто раз тихо повторять прописные истины. Ты сам не можешь. Тебе нужна медицинская помощь, Ты не выдерживаешь больше трёх дней, надо чтобы Тебе помогли. Ты не сможешь достать всех необходимых лекарств… Вот он провалялся сутки в постели. Я, конечно, в эту постель лечь не могу. Он мечется по ней, как раненый зверь! Он разговаривает во сне, кричит, говорит наоборот… Неужели он не понимает, что человеку, рядом с ним находящемуся, трезвому, это просто невыносимо. Это сумасшедший дом просто. Меня надо будет положить в больницу!

Если бы я не знала, что такое зависимость, что такое это неумолимое внутреннее требование – когда шёпотом, когда криком, когда, как капающая с крана вода на старой коммунальной кухне, – я бы не смогла всего этого преодолевать. Если бы я его не любила и не помнила другим… если бы это не отпечаталось у меня в… где? В мозгу, в сердце, в печени… у меня на ладонях, на всех моих внутренностях и на кончиках моих волос, которые ему так нравились…

C. с удовольствием снял мне треть волос с башки – выбрил мне висок, лесенкой… Романтично. Нет, конечно, я имею в виду какое-то другое слово… Это что-то даже страшное. А страшно – это всегда маняще и… и это будто навсегда! Как это ни глупо (волосы ведь растут…), но всё равно… Это жест такой…

Почему-то он не захотел лезть со мной в яму, которую вырыли за одну ночь во дворе… А мне хотелось туда залезть вдвоём и что-нибудь там устроить в глубине, на дне…

А на краю стояли бы люди и гадали – что там происходит? Они и так глазеют и гадают, глядя на нас, – что это, кто это?! Мы светимся! Нам всё время что-то говорят прохожие. И спрашивают «как пройти», ха-ха! Как будто мы знаем их дорогу! Но они, наверное, думают, глядя на нас, что мы вообще знаем что-что… Мы, должно быть, производим впечатление чокнутых, нарушающих привычный порядок. Но и каких-то… знающих…

Лето 95 г.

«На…» – неужели это кончилось? Мы шли из больницы с его мамой. Вполне даже дружески… Зачем мы там жили у них, господи! Но я же не знала, не знала я, что он так вот может всё швырнуть, вышвырнуть, уничтожить… Его положили в палату к приличному мальчику. Я видела там нескольких жутких зомби, выходящих из-за угла, из тёмного коридора, и мальчик сказал: туда лучше не ходить.

С. должен пробыть там до 30 декабря. Боже мой, как я очумела, устала… Мне хочется плыть в тёплом море – даже не плыть, а лежать на волнах и не тонуть. Как я устала тонуть и себя же спасать.

Не надо бороться с наркотиком. Не надо вести с ним войну – кто кого. Надо смириться с тем, что он сильнее. Это не слабость!!! Это мудрость. Мудро надо отнестись к зависимости, и тогда от неё можно будет избавиться. А те, кто будет продолжать «воевать», тягаться силами, воображая всякие трюки/обманы наркотику – сами себя обманут и угробят. Смирение всегда казалось мне слабостью. Но по сути – на смирение способны только очень сильные люди. Безумно гордые – в высшем понимании этого слова. Сильные и гордые – смиренные воины, несущие свой невероятный по тяжести крест.

Какое там всё убогое! 400 долларов за такое убожество, и ещё передачи носить каждое утро, пораньше желательно, пока его не укололи, и он не уснул…

В наркодиспансере висят наши «постеры» – в знак благодарности врачу. Ещё и книжку ему подарила. С автографом. Как он попросил. В НЦПЗ меня тогда тоже узнавали… И в этой жуткой 17-й больнице – «дети» за решёткой орали что-то. И что? Меня должны вызвать в милицию и поинтересоваться: как это вы живёте в окружении наркоманов? Или не должны? Да нет – им невыгодно меня привлекать. Потому что я не наркоманов буду разоблачать, а органы, которым дилеры платят… А если буду много пиздеть, меня саму упекут за решётку.

Это так просто! Приходят с обыском и подбрасывают пакетик, так называемый «чек». Один тип, когда к нему нагрянули, успел проглотить, что у него было, но ему подсунули ещё и упустили момент – он и их «чек» проглотил!!! Ему потом: «Сука! Где „чек“?! Нам отчитываться надо!!!» А он – ничего не знаю… Мент ему сказал: «Я не мент буду, если тебя не посажу!» Его посадили – на семь лет… Это же безумие. И его жену тоже посадили на четыре года. А их старшая дочь – 18 лет ей – покончила с собой. Уморила себя голодом, весила 41 кг. Её нашли в ванной. Передознулась и уснула. И остался у них ещё ребенок – с бабушкой живёт. Уже заранее можно представить его жизнь – полную ненависти к властям за то, что лишили его родителей, и к родителям, за их тупость… Это планомерное истребление непригодного к жизни населения – пенсионеры сами помирают, а молодых, которых тоже чересчур много (им ведь, если безработные, по идее, надо платить, то есть содержать!), они убирают вот такими «посадками». За «чек», за джоинт…

Я проспала сутки. Как хорошо, что есть эти кнопочки, отключающие телефон, что я его не слышу, а он всё фиксирует. У меня какая-то подростковая паранойя, видимо, боязнь пропустить что-то важное.

Я просыпаюсь в семь часов и, включив «Народное радио», готовлю еду для С… Сама пью кофе, слушаю какие-то советские песни. Неужели непонятно, что они в том исполнении – лучше, честнее, искренней. А все эти Агутины, поющие про баранку, за которую «крепче держись, шофер…», Танечки Булановы, пусть и ноющие о том, что «опустела без тебя земля», – это не что иное, как профанация. Это обман! Подстава! В этом есть даже что-то демиурговское! Ну и что – не знают сегодняшние молодые, кто такая Кристалинская! То есть не так – о ней не знают в сегодняшнем смысле «знаний»: с кем она спала, у кого одевалась… Кого это волнует?! Даже Доронина лучше Булановой Танечки «пела» в фильме «Три тополя на Плющихе», хоть и не пела почти, а сипела… Почему меня не волнует, с кем спит Барбара Стрейзанд, где живёт, что ест и т. д. и т. п., а люблю и любила я её исполнение каких-то не хитовых, а специальных композиций. Того же Билли Джоэл, «New York – State of Mind» – это сложная песня, я, помню, никак не могла нормально себе аккомпанировать, какие-то чумные аккорды…

«То, что рождается или сделано в некий момент времени, имеет и будет нести в себе свойство момента того времени» (К. Юнг).

World Music – это Интернационал. Это то, что существовало на советском радио: песни всех народов Мира, всех советских республик, всей мировой классики, детских передач с песнями для детей, это ленноновское Imagine all the people living like one (?)… One World – One People!

И что из этой чудесной философии получилось – глобализм и Жак Аттали, чьё чучело сжигают на всех их «тусовках»… в Давосе, например, антиглобалисты.

Томас Манн уже описал это место как санаторий, санаторий для больных, неизлечимо больных. Мировое Закулисье – неизлечимые Монстры! Чем они лучше наркоманов, которых презирают?!

Наркомания в процессе ремиссии – такой диагноз будет поставлен и через десять лет неупотребления, воздержания. Это и к алкоголю относится. А я и не отрицала никогда, что у меня проблема, что мне нельзя пить. То есть что значит – «никогда»? Когда-то я ведь пила и не была больной… Многие люди никогда не признаются себе (главное – себе!), что у них проблема. Они сочтут это за выпадание из жизни. Как это – не пить?! Здесь так уж точно. Я ни разу не встретила здесь человека, который бы хоть раз не сказал, что напился. А уж тех, кто напивается постоянно, – их пруд пруди! (Какое странное выражение! Допотопное…) Почему они так усиленно избегают тему алкогольной зависимости в передачах о наркотиках?! Это одного разряда зло и несчастье.

Но алкоголь продают на каждом углу! Государство легально делает на нём миллиарды! Как это можно сказать, что государство торгует смертью и ещё зарабатывает на этом, а?! То, что государство причастно и к торговле наркотиками, вообще не обсуждают. Какой мерзкий этот Козырев с его лизоблюдством власти, с его готовностью лизать её… И как я «купилась» на его… даже не знаю что – комплимент? Об одном моём тексте в «Вечерней Москве» – кровью, сказал, написано… Неужели мне это важно-нужно-значимо? И Петя тоже разочаровал всё-таки… Как им не стыдно – этим врачам, этим социальным работникам, этим помощникам-волонтёрам?! Они ведь знают даже, в какой подворотне на Лубянке можно купить наркоту у ментов. Это Корыстное зло.

Это Сатанизм и есть! Они сажают какого-то дуралея с джоинтом, ждут от него тысячи баксов и… отпускают. А гада Борю-дилера не посадят никогда. Он их «подогревает», он им платит за «крышу»…

Господи, я заплатила за крышу реальную 4500 (то есть 600 долларов, что ли?) в прошлом году – и все смеялись «у вас крыша даже есть?!»

Осень 95 г.

Видимо, большинство моих мужчин питалось моей экспрессивностью. Как-то сказал об этом цыган. Про Л.: «Да он живёт за счёт тебя». (Вообще-то нечто подобное высказывал и Бруй.) И С., в последнее время особенно, то – ему ничего не надо было делать, потому что я в любом случае всё время что-то делаю. Даже не так важно что: фонтанирую эмоциями или…

Может быть, потеря себя-личности и есть любовь для женщины? Как это Чехов мог так написать в каком-то рассказе об этой попрыгунье или стрекозе, или душечке, которая со всеми своими мужьями принимает их взгляды, вкусы… Их мир! Ну, если она такая вот, что может и с ассенизатором… Но сначала-то ведь надо, чтобы что-то произошло… ах! Стать частью души другого – он высмеял наивысшее! Мне даже грустно-щемяще-больно от того, что Я не родилась специально для Него! Это как жгущее «воспоминание» о прошлом. Таком далёком, когда никого, никого не было… а были «египетские Чукчи», как Он называет нас…

Зима 95 г.

«Человек – такая скотина, что на нём чёрт знает чего только не растёт…» – сказал хирург в поликлинике в Питере.

Сон прекрасен. Спи, моя крошечка! Ты так устала…

Рыжая кошечка тебя доконала… и всё-то ей мало, мало, мало…

Январь 2000

Полмесяца проходит в пьянстве на моей Родине. Почти официально узаконенном. Люди уходят в отпуск, зная, что всё равно не смогли бы ходить на работу. А некоторые «продвинутые» начинают этот отпуск с католического Рождества, а заканчивают после Старого Нового года, то есть получается – почти месяц.

Хотят, хотят, чтобы рок нёс на себе печать подворотни, лавочки во дворе. То есть самодеятельности, которую называют почему-то непосредственностью и искренностью. Оттого что у Летова хуёвая гитара, он искренней?! Или вот Скляр – у него голос скоро совсем исчезнет, ему надо заниматься хотя бы специальными упражнениями, бросить курить на время… а он запел Головина Женю, танго… Чума.

Ностальгия по флатовым концертам – то есть желание близости с исполнителем. Трогать, что ли, его кончиком своего башмака?! Сидя на полу… А я вижу эту близость в другом. Сто процентов эффекта присутствия достигается звучанием близким – здесь, сейчас, вот оно! Надо иметь качественную аппаратуру, и другие – другие уши у звукооператора должны быть! Последнее даже важнее… Слышать надо то, что надо, то, что приходит изнутри, а не то, что услышал в альбоме Red Hot Chilli Peppers!

Здесь так не поют, чёрт побери, и не играют – откуда же здесь взяться такому звуку! И фонетически русский язык не может звучать так, как у них, вашу мать! У нас нет таких звуков в русском языке, и компьютерная техника оттуда на нашу фонетику не реагирует! Всё запрограммировано на другой язык-чувства!

«…У любого, родившегося после 1950 года, мозги загружены поп-музыкой-образами-чувствами» (Коупленд).

Загружены… хреново, если загружены.

В 17-й больнице – не Твой врач, а тот, которого Ты назвал «мудаком», – сказал о Тебе: «Это особый фрукт!» Для него ты – наркоман-рецидивист, и Тебя, по его мнению, надо как можно дольше держать взаперти.

Я под впечатлением «картинки», то есть увиденного: эти пацаны за решёткой, заоравшие, меня заметив; эта решётка на двери, охранники… – сказала, что, может, и надо, но не здесь… «А что ему не нравится? Вы хотите четыре тысячи долларов потратить на частную клинику? Он мало потратил на героин? У вас Он мало здоровья взял, а? Сколько вы ещё готовы потратить?» Злобный тип. И, конечно, я не могу тратить такие деньги и, конечно, я думаю, что Ты – чудовище, избалованное, непонятно кем даже. Впечатление, что Ты жил со слугами, с гувернантками… И вообще у Тебя отшибло память!

«Вы с Ним всю жизнь будете мучиться», – сказал Твой врач. Зачем они так настраивают людей, близких?

За решёткой эта толпа выглядит, как в колонии для подростков. Ты там – самый старший. Кошмар какой-то. Это поколение, которое не сможет похоронить своих родителей, – они все умрут раньше!!! Умирают… Мужики, которые носят в жутких баках еду (алкаши, из другого отделения) – месиво какое-то мерзкое, а не еду! – эти мужики и героин проносят. И парень, который пришёл передо мной якобы проведать приятеля, – тоже принёс героин. Его выгнали, и он стоит у окна на лестнице. А ему сказали: «Вали отсюда! Тебе говорят – не приходить! А ну, пошёл!» И я, я тоже – так бы и дала ему по башке! Отлупила бы его! Повалила бы на пол и ногами бы избила. По рылу! В зубы его кривые и гнилые! «Я ненавижу тебя!» – орала бы. Я ненавижу всех вас. Со зрачками-иголочками! Я всё время теперь смотрю в глаза и проверяю зрачки у всех! Этот на «герыче», этот на «винте» (ах, какие большие и чёрные), этот на «колёсах»… Сколько знаний… даже непонятно чего? Они все потеют, у них насморк и зевота, боль в суставах… Спасительные пачки – трамала. Седалгин растолочь, а лучше положить в бумагу/газету и раскатать скалкой/бутылкой сразу десять таблеток… растворить в воде… пропустить через фильтр/вату, чтобы осталось как можно больше кодеина… Нет кодеина в аптеках. Нет метадона. В аптеках ничего нет!.. А вы бы хотели, чтоб всё было? Да? Посидел на героине пару месяцев, послал в аптеку за лекарством – и порядок! Съел – и порядок! (Это какой-то внутри меня диалог начинается «за» и «контра».)

– Должен быть шанс!

– Вот он и даётся: ходите на анонимные встречи наркоманов и алкоголиков.

– Да они ненавидят друг друга!

– Ну да – они так ненавидят алкашей, что, слезая с наркоты, тут же становятся сами алкашами последними! Не знаете, что ли?! Какие они тупые в основном! Они даже не умеют описать свои экстатические состояния! «Кайф!» «Клёво!» «Пиздец!» «Тако-о-ое!»

– Это какой-то придурошный кайф! С ним ничего даже не сделаешь!

– А вы слишком долго жили в западной цивилизации и воспринимаете всё слишком утилитарно, где от всего ждут пользы/наживы!

– Да эта польза у творческого человека всегда! Он всё использует! Всем пользуется! Для него всё – польза!

Ведь даже когда чужую книжку читают – соучаствуют, включают своё творческое начало!

– Да никто не хочет сейчас этого! Все хотят потреблять! Хавать! Сделайте нам страшно! Сделайте нам смешно! Сделайте нам кайфово! Вот что! Вы отсталый человек. Главное сейчас – ничего не делать, но всё получать! Не быть обязанным! «Нажал на кнопочку – и ты пьяненький», не помните песенку разве? Еще из 60-х годов…

– Да таких надо выгнать!

– Во-во! Мировой мент!

Да, я хочу всех построить в плотные ряды по спасению наркоманов для… для просто так! Не для наживы! Ради жизни! У меня есть адреса… теперь мне надо достать взрывчатку… Я Их взорву! Этих мерзких таню-сережу-витю и, главное, – Борю! Боря, ты мёртвый! Ты лежишь, прошитый очередями из автомата! На тебе нет ни одного живого места! Ты – большая дыра! Падла, получай, фашист, гранату! Бейте его! Убейте этих гадов! Они убивают меня и моего любимого! И эти менты! Сволочи! Убейте их! За нас! Нас больше нет! Дайте их на растерзание всем этим женщинам-пакетам! Их мамашам бедным. Этим дурам, размахивающим в метро брошюрами с постановлениями/указами о том, как ваш сын может избежать армии. Да он уже избежал! Он – мёртвый лежит на лестничной площадке, на последнем этаже! Он умер!

Его сожрал Героин!

С. сделали анализы крови – у него гепатит С. Меня тоже отправили на этот анализ. У меня нет гепатита С.

В самом НЦПЗ почему-то не могли сделать, отправили в детскую (!) клинику. Она рядом с бункером (да подвал это, просто подвал!) НБП. Как-то противно было от этого совпадения. Ну, потому что – это, собственно, то, о чём Л. говорил: ему нужна нянька. Не в смысле реальная, а потому что – у него всё не так. Да, у него больная печень. А у тебя – астма! Понял?!!

Лето 98 г.

13 января С. сидел в туалете и истерично набирал номера телефонов. «Я хочу вмазаться!» – сказал. У меня была Наташа Фёдорова из «Интермедии»… принесла текст биографической заметки обо мне, о нашей музыке… для какой-то энциклопедии, заказанной Шульгиным… Кошмар, в общем. Она ушла, и он ушёл – с деньгами. Зачем я даю ему деньги? Уже столько лет… Ну да, по мнению всех – и его друзей тоже! – я должна была давно его послать. Выгнать на хуй из жизни моей! Чтоб он сдох или не сдох – не имеет значения! «Ты сильная женщина! Самодостаточна! Тебе не нужна эта обуза, этот здоровенный жлоб, вытягивающий из тебя жилы…» – все эти слова столько раз я отовсюду слышала… Только Авакумова мне так не говорила. Она вздыхала тяжело, как бы со мной, когда я плакала, ей звоня, но никогда не сказала мне «бросьте вы его», нет. А все, кто говорил, – сволочи.

Вы все сволочи, слышите?! Это всё равно что сказать: да сдохни ты, Наташка, что ты мучаешься?! Помирай давай! Надоело уже слушать твои несчастные истории – мы хотим угарать! Давай спой лучше чего-нибудь, напейся! Чего ты себя сдерживаешь?! Напейся, ёбнись башкой в сотый раз обо что-нибудь, поставь синяк, порежься, дай нам, дай пищу для жизни, жратву из твоих селезёнок-печёнок-почек-сердца… Ну мы и напились с Авакумовой. Не тихонько, правда…

Февраль 2000

Собака по имени Васька из приёма посуды дружит с какой-то заблудшей рыженькой. Играют в снегу. А та, что сидит на цепи, тоже пытается. Насколько это позволяет цепь. Те собаки вольные-бездомные. Они и носятся. А эта на службе, при деле. Пусть и не очень понятно каком – что она делает, кроме лая с семи утра? Я что же, вроде этой вот собаки на цепи?

А С. вольный, свободный, бездомный… Так ведь нет! У него есть дом, даже два. Где его всегда ждут, что бы ни случилось… Только приди, приходи…

Маленькие люди видят всё меньше. И слышат по-другому. Я была рада отвязаться от маленьких в 95-м году.

От Л. и его окружения. Сколько там малюток, особенно девок. Как называет их С. – мелкие. Суетятся под ногами. И с ними всегда приходится пригибаться. И вот опять пришли маленькие – Ящер-барабанщик. Как это он мог играть в «Коррозии»? Просто не верится. Впрочем, вот уже несколько лет он сидит за компьютером, который всё плющит. Звуки, картинки и людей, за ним сидящих. Это в принципе некая детская мечта – залезть в телевизор. Я помню, маленькая, очень хотела влезть в телек, думая, что там все эти люди живут. Пусть это длилось очень короткое время, и я действительно была совсем несмышлёнышем, всё равно – эта идея осталась. И у взрослых дядек, которые и придумали эту виртуальную реальность, видимо, нечто подобное присутствовало в детстве.

Как избежать такого количества тетрадок? Это должна быть какая-то единая тетрадь-тетрадища! Куда же её возьмёшь такую… это просто целый чемодан записок-писулек-заметок-закорючек-словечек и слов, и словищ!

Ах, чудовищные словищи! Что вы столько разных смыслов имеете в русском языке? Слово «намерение», например. Ну, в русском современном языке это значит – план. «Ты намерен постирать свои носки когда-нибудь?» То есть – Ты планируешь их стирать? Или «Я намерен положить этому беспределу конец». То есть опять же – я запланировал, я об этом думаю и собираюсь это осуществить. Сделать реальным. То есть воплотить свой план в жизнь. Вот оно – намерение. Но другое дело иметь кучу планов-намерений и ничего не делать! Что это такое? Всё равно «намерение»? Ну сиди, сиди на своих намерениях, как на навозной куче, сгребай их все под себя! Сколько говна, а? Говнамерения… Группа, книжки-сказки для взрослых, поездка, обследование, вылазка на природу, зарядка, анализы, песенка, баллада, запись, еда, режим… Всё это Его намерения. Но, тем не менее, Он постоянно что-то иное имеет в виду. Нечто высшее. Да, как же! Если даже здесь, на бытовом уровне, все намерения так и остаются – планами, то в каком-то смысле – это мыльные пузыри!

Я хочу, чтобы мои намерения воплощались. То есть я хочу не только мысленно что-то творить, а реально, физически быть воплотителем этих мыслей в жизнь! Но Он ничего не хочет. Только спать. Он сказал – я пустой, во мне ничего нет, исчезло. И заплакал. И я тоже – хочу разрыдаться, расплакаться и завыть от ужаса… Раз Он заплакал – значит, Он ещё жив. Любимый мой, живи!

Письма Блока к Менделеевой, к Дельмас. Маяковского к Яковлевой, к Полонской. Цветаевой к Рильке… Письма Л. к Анне, к Щаповой, ко мне. Мои письма к Л., к М.Т, к И.Ш., к И.Я., к В…К С. Какой это ужас – все эти письма-слова! Сколько слов!!! И слова ведь великие! Потому что чувства были такими. Это как-то стыдно даже. И стыдно, что всегда хотелось их написать. Приклеить к бумаге, зафиксировать, приложить к чему-то навсегдашнему…

Л. разбазарил себя на убожество колонок главного редактора в «Лимонке», на придурошные стихи, якобы нбпэшников!!! Прославляющие его, батьку Лимона. Его тупые какие-то призывы. Его, по большому счёту, идиотские статьи в «Советскую Россию». Ещё в конце 80-х. Он зарабатывал себе капитал на немощных пенсионерах, которые, если прочтут его «Это я, Эдичка!», упадут в обморок! Он всё подсчитывает. Все его настоящие писания – это бухгалтерия. Как это у него вырвалось из подсознания «поэт-бухгалтер» о Бродском? Ведь это он сам! Его последний «шедевр» – «Анатомия героя» – может быть переименован в «Патологию Ненависти» по отношению ко мне. Видимо, я так его задела и обидела, что он готов сам – собственноручно! – растоптать свои же собственные чувства-переживания по отношению ко мне, то есть всю свою жизнь со мной… 13 лет!!! Почему он думал, что надо быть ниже-проще-тяжелее (как сапог!) в обращении к молодым людям? Они, между прочим, и «Песни Мальдорора» читали, и стихи самого Л. Как всё это грустно, по большому счёту… такая вот растрата. Муза давно дала ему под задницу!

Март 2000

Было такое!.. Мы прошли огонь, воду и медные трубы! Труба нам.

Бросив пить, я была в полном ужасе. Я так хотела уснуть и… налопалась этих таблеток жутких – азалептина.

Я съела сначала половинку, а потом вторую часть и ещё, может, вторую и третью. И когда я очнулась, я увидела нечто несусветное: какие-то маленькие животные ярких-преярких цветов – может быть, даже плюшевые! – стояли около дивана. У меня начались глюки! Я видела какую-то жуткую крысу и запустила в неё тапкой – разбила лампу. Я видела тако-о-о-о-о-ое!.. Если бы не страх, можно даже было бы сказать, что гениально, красотища, маленькие шедевры! Но потом я позвонила Пете, и он посоветовал никому не рассказывать и… за кучей лекарств отправили Бабу-Ягу. (Господи, кто это придумал сравнить его с Джо Дассеном?!!) С. делал мне уколы. Фломастер говорил, что завидует, когда я рассказывала им, что я вижу, и поражалась, что они ничего этого не видят! Как такое может быть? Вообще – на что способен человеческий мозг!

Они продолжали пить. С. сидел на диване и говорил, что мы не можем пойти в постель, потому что там лежат Билли и Роуз (это он прочёл мою зарисовку о Роузи… сказал, что даже заплакал… ну, это не так сложно при его нервной системе). Потом… потом произошло, что и всегда – С. не выдержал и поехал за Героином. А я почему-то поехала к нему домой.

«В чём же упрекать варваров? Они ведь не ведают истинной веры и если грешат, то делают это неосознанно. У них иные нравы и культура. Как можно их осуждать за то, что они – другие?» (Жак Ле Гофф. «Цивилизация средневекового Запада».)

Там так было сложено одеяло мохнатое на диване, что я принимала его за человека. Наговорила его мамаше какой-то несусветицы. Что вот, мол, С. умрёт, а потом воскреснет и выберет меня. Потом ещё что-то о «вуду». Безумие. Она звонила Гале и советовалась, что со мной делать… Но потом она звонила ей по другому поводу. Кто-то привёз С. на машине, и соседские ребята Его довели до квартиры, и Он упал там в коридоре и лежал весь синий. И она опять не знала, что делать. А я – я спала! А когда я очнулась и открыла дверь, то там около Него находился врач, медсестра и Его мамаша, которая держала чайную ложку у Него во рту, придерживая ему язык. Она так давила! Чтобы не проглотил! А потом Его увезли в реанимацию.

Скажи мне правду – Ты из-за меня это сделал? Ты хотел умереть из-за меня? Он сказал, что нет. Мы будем жить? Как? Как мы будем жить?

«Ты когда родилась, ты о чем договаривалась?.. Люди так ослеплены миром, что забывают о своём рождении и о договоре – что они получат за своё пребывание здесь. Ты, наверное, не то просила… Надо ведь умирать за это…»

С. меня сводит с ума иногда. Но я чувствую сама – что-то нарушено было в моём «плане жизни», во мне; в том идеале допущена непоправимая ошибка… Может быть, он мне её поможет найти и вернуть всё к тому, что должно было быть…

Ноябрь 95 г.

Когда мы пьянствовали, я – в момент просветления – сочинила стишок-поэму и записала её на кассету. Я проделала какие-то невероятные манипуляции и посредством наложения, трясясь и потея, боясь разбудить С., записала с его музыкой эту балладу. И получилось так прекрасно и грустно-светло. Хотя у меня было ощущение, что нечто подобное я уже писала.

Может быть, я повторяюсь оттого, что это не сбывается. И тогда получается, что я всё время пишу какие-то заклинания. Дабы оживить слова…

Тих… Ты тих.

И я жду, жду тебя. Когда, ну когда Ты наполнишься, наводнишься и разразишься! Хотя, это я – раковина. И меня надо наполнять. Меня – песней ветров. И бегущих стай облаков. Рёвом диких быков и прячущихся средь рвов рыжих лисиц и серых волков.

Песней испуганных глаз мальчишек. Девочек – обнимающих плюшевых мишек. Ждущих сильной и верной руки… И я жду тебя! Жду тебя! Содрогаясь от ужаса встречи и спора. Боясь опазданья, боясь повтора… Жду…

Тебя…

В лесах мы встретим закат королевский. Ты разведёшь костер из вереска. Можжевельника – чтобы искры летели к звёздам – огоньками наших сердец… Загораясь где-то вдали, в наднебесье, – в созвездия новые, непревзойдённые. Неповторимые… Недосягаемые людьми никогда…

Пой о любви! Пою! Смерти нет, но любовь! И память сердца – всегда. И то, что было одним, будучи разделённым, вечно хранит отпечаток единства… И будет найденным.

21 июля, пятница, 2000 г. Ящерово

У Брэдбери жгут книги, у Виана – деревья, а в деревне Ящерово – уничтожают себя самогоном. Ну и как следствие – окружающий мир. Он, правда, такой здесь ещё нетронутый цивилизацией, независимый, так что всё равно как-то – побеждает.

Лисичка перебежала дорогу, когда мы ночью въезжали в деревню. Я нашла четыре необыкновенных гриба-подосиновика. Ёжик прибежал в дом к Герасиму. Я плаваю в необыкновенном озере Валдай и гляжу на него с Валдайской возвышенности. Как здесь по-русски природа играет всеми своими дикарствами. И потрясает мощью. Небо невероятное. Огромное. Всюду небо!

Приехал сумасшедший «Индеец». Переламываться. Ужасный ужас… Как хочется верить, что у С. всё позади.

Я варю супы и каши. Пишу что-то на привезённой машинке… про Роуз… каждое утро! С. стал парнем хоть куда! На выставку достижений сельской жизни. Он принёс мне кружечку дикой земляники (только мне!) и полную корзину грибов. Ему хорошо здесь и мне, мне тоже-тоже. Здесь много чёрных бархатных кротов. И их жалко почему-то.

2002