У спокойной воды вдалеке – свадебный стол в форме буквы Г. Разноцветные люди рядом танцевали круугу, и не было видно, кто ведет. За танцующими – застывшие ели, полчища воинов, охраняющих праздник.

Ноги Ярика были закинуты выше головы на какие-то яйцевидные мешки. Музыка и голоса появлялись осторожно, словно кто-то из неба подкручивал колесико громкости. Ярик вспомнил: свадьба, Еся на заборе, толпа людей, желудок земли. Упал, а потом что?

– В обморок бумкнулся, ну надо же! – мама сказала это громко и неожиданно, прямо на ухо. – На самом интересном месте. Подумала сначала – дурачишься… То-то мне Катька снилась – всегда к беде.

Ярик посмотрел на маму, а потом увидел за ее плечом второе лицо. Улыбающееся с жалостью: белые ровные зубы, стрижка – только из парикмахерской. Рубашка с завернутыми рукавами, почти бумажными, – выглажена, наверно, тяжелым утюгом. Чистые, с розовинкой руки с холеными ногтями не отпускают огромный фотоаппарат.

С мамой он держался уверенно, старым другом. Но был совсем не похож на отца: слишком нежный и вялый – пустышка. Отец всегда двигался резко, неясно было, какое движение станет следующим. Иногда спокойно сидел в кресле, читая, а потом вскакивал так быстро, что книжка летела на пол, – может, он и сам не знал, когда встанет.

– А это фотограф из Санкт-Петербурга, – выдохнув слишком много, сказала мама, – со стороны невесты. В начале недели приходил стричься, а сейчас сразу же вызвался тебе помогать, Пирожок!

Чем может помочь фотограф? Разве что стоять вот так с фотоаппаратом и глупо крутить головой.

– Илья, – он протянул Ярику руку, непривычно мягкую для мужчины.

– Ярослав…

– Встать сможешь? Я помогу, – Илья посмотрел уже не на Ярика, а на маму, и та кивнула с улыбкой.

Ярик встал сам. Шли неспешно, словно без цели дойти, а просто так. Ярик оказался посередине, иногда хватая маму за руку, чтобы идти быстрее. Ощупал ее пальцы и не мог понять, что не так, а потом догадался, что мама сняла кольцо. Выгнулся, чтобы посмотреть на другую руку, но и там кольца не было. Где кольцо? Не спер ли Илья?

Все на празднике, и мир вокруг остался без присмотра: только растерянные животные ходили туда-сюда вместо людей и звенели колокольчиками. На середине дороги Илья попросил маму остановиться и сфотографировал молодую козочку, пытающуюся пролезть через забор. Козочка была неестественно белой, чуть прозрачной – сделанной из облака и оставшегося после зимы снега.

– Илья – документальный фотограф, – объяснила мама. – Он снимает жизнь в деревне и делает настоящие книги… Илья, а вот с той стороны Арбата у нас – музей шишек, вы бывали? Там есть шишка, сделанная из гороха! А то коза ведь всюду коза, что с нее взять, с козы?

Ярик с удивлением посмотрел на маму: она говорила вроде бы как обычно, но с непривычным говором через «о», дольше подбирая слова, а потому как будто обманывая. Когда зимой к ним приезжала скучающая комиссия из Медгоры разбираться с поджогом Женькиного дома – мама говорила так же. Ярик поднял руку и показал маме на кольцо: Илья спер? Мама вместо ответа повернулась спиной.

– Вчера был и когда приехал был, – Илья попробовал погладить козочку, но та не далась, и Ярик этому обрадовался. – Очень, конечно, красиво у вас, я похожую красоту видел только на Алтае…

– Неужели и на Алтае есть такой музей?

– Да я не про музей… Музей ваш великолепный – нигде больше такого нет, настоящий Эрмитаж с шишками.

– А где «Любовь и голуби» снимали, там бывали?

– И там был – красота неописуемая.

– А в Паданах?

– Оттуда ехал. И в Сандармохе был, и в Повенце.

– Ох, это про наш край лучше и не знать, и чего теперь прошлое тревожить? Иногда приезжают туристы – все грустные, а смотрят на нас, как на прокаженных, думают, что у всех тут кого-то убили. Надо старое забыть – дальше жить. Заново!

– Вы родились здесь? – спросил Илья.

Снова пошли дальше: Ярик тянул маму за руку, чтобы идти быстрее, заглядывал ей в глаза, но она смотрела только на Илью.

– Нет, – мама перевесила сумочку с правого плеча на левое. – Я городская. Папа Ярослава здесь родился, а я, так сказать, к нему. Со всеми родственниками перессорилась – они не поняли, зачем из города сюда приезжать, а я вот всегда чувствовала – здесь мое место. Уже две зимы одна, и со всем справляюсь, все могу, даже язык вот выучила, дело свое завела…

– Вы расскажете мне потом, когда буду фотографировать, я эту историю запишу на диктофон. Я покажу вам фотографии – много, много сильных женщин, такие судьбы…

Мама выпрямила еще больше спину. Соседская собака, увязавшаяся в начале Арбата, разочарованно побежала в другую сторону – к дому Сливы.

Что фотографировать? Кого?

– Ехать только к вам от Медгоры так долго – не проберешься. Ты как в школу ездишь, Ярослав? – спросил Илья. – Или дома учишься?

Ярик открыл рот.

– А тут ездит, между прочим, автобус, сейчас-то каникулы, – сказала мама. – А еще раньше сосед собирал всех ребятишек и отвозил – ну, если можно было проехать, конечно, ну, вы понимаете… Паданская школа есть, в Сегеже, интернаты есть, но как вот так, без присмотра? Да и болеет Ярослав часто, месяц может дома сидеть… А вон какой козел черный, посмотрите! Красавец.

На дорогу и правда выбрался черный козел, Ярик всегда его немного боялся. Он был похож на человека, который надел козлиный костюм и встал зачем-то на четвереньки.

– У меня, будь машина попроще, – точно застрял бы после Падан, петляет еще так дорога, – Илья снова остановился и сфотографировал козла, но уже без особого интереса.

– Ну, так оно и хорошо? – мама тоже остановилась, и Ярик в изнеможении сел на корточки у ее ног. – Никого лишнего.

– Господи, а это кто у вас?

В ажурном окне улыбался дед Осип: весь в орденах и в военном мундире. Увидев, что на него смотрят, он выпрямился и отдал честь. Окно стало напоминать фотографию на могилу: ровная рамка, белое кружево занавески в уголках.

– Да он такой вот уже давно, но безобидный абсолютно, вы знаете… – мама стала почему-то говорить тише. – Всегда был добряком, служил, работал, женился, а вот к старости его перелопатило. Все не умрет никак – предпоследнее дыхание дышит… Рассказывали, в шахте застрял, просидел в темноте три дня, пока достали.

– О боже!

– Говорил потом, что как в утробу вернулся, думал, сейчас родится младенцем, переживет заново, а вытащили все тем же взрослым мужиком… Первый звоночек, а потом – вот…

Илья вроде бы взялся за фотоаппарат, но быстро передумал. Поднял вместо фотоаппарата ладонь и тоже приставил ее ко лбу.

– К пустой голове не прикладывают, – тихо сказала мама. – Вообще-то…

– Да я и не служил, мне можно.

Дед Осип выпрямил спину и улыбнулся: счастливо и беззубо.

– А у нас тут все служили, кто мог, – мама обернулась снова к Осипу. – Ну как ребеночек, ей-богу.

Когда подошли наконец к дому, Ярик проверил привычным движением руки почтовый ящик. Внутри было так же по-привычному пусто – только песок на гладком донышке.

– Письма пишут? – Илья неприятно наклонил голову – как будто пошутил.

– Пишут.

– Да уж и не пишут, – улыбнулась мама. – У тех, кто писал, дом здесь сгорел, некуда пока возвращаться.

– Ого! А как сгорел?

– Да неизвестно. Кто-то говорит – хулиганы, а кто-то, что случайность какая. Так и не разобрались.

– А забор там крепкий?

– Обычный забор. А чего?

– Пролезть бы туда, сделать снимки…

– Это зачем? – встрял Ярик.

– Там почти ничего не осталась, – мама посмотрела на Ярика строго.

– И как-то пусто у вас, без животных? – снова спросил Илья, с любопытством оглядываясь. – Как же без них?

– Был пес Темка, но умер уже – старый был. Кот иногда приходит, мышей ловит… Лошадь была у папы Ярика, но как я с ней одна? Курей держали, но много мороки с ними, а я городская, мне дело свое нужнее хозяйства. А пенсию мне платят как матери-одиночке, небольшую, но все-таки платят, администрация помогает тоже…

Илья прошелся по всему участку – до ржавой калитки, ведущей в лес. Наклонился к тяжелым маминым пионам, поднял к лицу и понюхал. Чихнул. Ярик наблюдал за ним осторожно: Илья осматривал участок, как на рынке, чтобы сделать красивые фотографии. Больше ему ничего от мира не было нужно – на остальное у него аллергия.

Дома Ярика уложили в большую кровать и включили трескучую лампу, накрыв ее тканью. Принесли стакан молока – Ярик выпил, а в горле все равно так сухо, словно в стакане был песок, а не молоко. Плотно закрыли дверь, а сами сидели на кухне и хохотали. Ярик затыкал уши, хотел написать письмо, помечтать, но не выходило, все равно было слышно. Илья несмешно шутил, рассказывал что-то бессмысленное, не мог остановиться. Два раза в комнату заходила мама, целовала в лоб, однако не так внимательно, как обычно. Лампа трещала – крр-р-р, крр-р-р, мама ее не выключала – не замечала. Ярик хотел снова спросить про кольцо, но мамино дыхание изменилось, стало алкогольным, и разговаривать перехотелось.

Через щель под дверью просачивался запах брусничного пирога. У Ярика заурчало в животе, и он дал самому себе вслух обещание – не показываться. Взял подушку, кинул теперь ее в лампу, а сам крутился из стороны в сторону. Хотел кинуть еще что-то – под рукой уже ничего не оказалось. В голове затикали часы, но быстро успокоились – от бессилия и маеты. Хотелось вырасти, поднять Илью за уши и крикнуть ему прямо в лицо: что, не видишь, ты никому не нужен?

Когда Илья уходил, Ярик притворился спящим, а потом разглядывал Илью в окно, пока тот не исчез за поворотом. Даже со спины было видно, что в Илье нет ничего хорошего и значимого, отец говорил про таких – гнилой человек. И наверняка в какой-то момент Илья разглядывал точно так же Ярика, думая о нем то же самое.

Уже совсем перед сном мама села на бархатную нарядную подушку, чтобы чуть поработать. Перед ней была расстелена красная ткань, на которой выложены прядями волосы. Ярик знал, что такие волосы самые ценные, потому что срезанные сразу хвостом не запутываются. Мама сложила ноги непривычно, выставив в стороны пухлые коленки. Ярик никогда не видел, чтобы кто-то еще так сидел, по-паучьи.

– Сегодня не забыть бы дверь получше закрыть, а то много чужаков, – говорила мама то ли Ярику, то ли самой себе. – И бабка эта Есина ходит полоумная. Все говорят сейчас: надо его семью сдать куда-нибудь, но Пётр Александрович их все жалеет и бережет. Столько внимания этим дуракам, а они не ценят.

Мама перемешала волосы острой кардой – маленькой расческой, где вместо зубчиков – иглы. Прошептала что-то, улыбаясь самой себе. Потом взяла мягкую сеточку и через каждую из дырочек протянула несколько волосков, завязала их на узелок и снова, снова расчесывала, надев на кулак и оглядывая с разных сторон.

– Куда лучше, чем росли бы свободно, сами по себе, – шепнула мама чуть громче. – Ты запоминай, что я делаю, – это хорошая работа, редкая. Тамбуровка, помнишь? Тамбуровка…

Лампа светила теплой луной. С улицы было слышно, как поет сегозерский хор. По стенам елозили странные тени: Ярик всматривался в них и находил то лося, то медведя. Вдруг мама сделала что-то с таким звуком, как если ногой наступить на жужелицу. Ярик, вздрогнув, раскрыл широко глаза.

– А Илья тебе как? – повернулась мама, и ее лицо стало желтым от света лампы.

– Не знаю…

– Хороший человек, завтра еще придет к нам на обед… Фотограф…

Лампа крякнула и замерцала.

– Мама, он хочет только фотографировать, а больше ничего не хочет.

– Красота такая, – мама снова подняла парик. – Попробуешь?

– Потом…

– Со следующего года думала взять тебя в помощники, надо учиться стричь, Пирожок. Такой работой всегда себя прокормишь, да и парикмахерская, считай, уже есть… Людям стричься в любое время нужно, учиться ты не любишь, в армию – куда тебе? Ты тихий, ласковый… а здесь есть всегда, куда вырасти…

– Стригут только девочки.

– Неправда.

Ярик перекатился на холодную сторону кровати. Любопытные тени на потолке двинулись следом. Какое-то время Ярик глядел им в глаза и жевал краешек одеяла. Потом снова перекатился на другую сторону и заглянул под штору. Ветки деревьев за окном молчали, только ведьмин веник шептался.

Мимо забора прошла черная старуха Ирма и, остановившись, погладила сидящую на калитке кошку. Та выгнула спину – от удовольствия. Ярик быстро задвинул штору.

– Мама, если я умру, не зови на мои похороны этих старух.

– Ты будешь жить так долго, что всех на свете переживешь! – мама щелкнула замком чемоданчика с инструментами.

– Почему?

– Что почему?

– Почему именно я буду жить долго?

– Потому что те, кого мамы так сильно любят, всегда живут счастливо. Если родители не любят своих детей, то они потом так и страдают по привычке дальше и дальше…

Выключили лампу, и в комнате с зашторенными окнами стало темно, как зимой. Мама вышла: гремела посудой на кухне, ходила туда-сюда, мягко шаркая тапочками. Потом скрипнула хлипкой лестницей на второй этаж. Ярик прислушался, затаив дыхание, мама не залезала туда уже очень давно. Выдвинув ящик письменного стола и дзынькнув ключом, она открыла дверцы отцовского шкафа. Мама перепрятала ружье, и чуйка внутри Ярика откликнулась сразу же, где нужно будет завтра поискать.

Мама хлопнула дверью, и с тумбочки упал стакан молока. Осколки разлетелись по комнате, а молоко разлилось по полу, просачиваясь сквозь напольные доски.

– Что там? – испуганно крикнула мама. – Пирожок!

Раздуло штору, и ветер залетел не теплый, а холодный, снежный. Нельзя шуметь на втором этаже. Нельзя.

– Стакан упал! – крикнул Ярик.

Комната шевелилась, словно живая, мягко дышала. Легли спать снова вместе: Ярику снилось, как по пустому Невскому проспекту бежит взволнованная лошадь.