Курц вдруг понял, что он на галерее не один.

Ему пришлось долго ждать Хэнсена и его дружков на холоде. Сначала он стоял у разбитого окна одного из офисов, находящихся на галерее. На парковке было темно, но Курц не сомневался, что сможет разглядеть любую бредущую по заснеженному полю фигуру, хотя обзор из окна третьего этажа ему частично заслонял большой украшенный орнаментом навес из стали и штукатурки, который находился прямо под тем местом, которое он выбрал для засады.

Затем Марко дважды прервал шум статических помех в рации. Курц спрятал наушники в карман и, стараясь беззвучно идти по полу, засыпанному штукатуркой и осколками стекла, выскользнул из офиса в галерею. Ждать пришлось недолго – Хэнсен и два других детектива вскоре явились и изрешетили Рафферти пулями.

Курцу так и не удалось толком прицелиться в них из пистолета. В ротонде было светлее, чем в остальных зданиях вокзала, но все равно слишком темно, и Курц не мог ничего четко разглядеть, хотя его глаза и привыкли к темноте. Когда детективы осматривали убитого, один из них ненадолго включил фонарик, однако Курц только мельком заметил нескольких мужчин в экипировке спецназовцев на расстоянии больше восьмидесяти футов от себя. Слишком далеко, чтобы стрелять из полуавтоматического «Смит-и-Вессона» сорокового калибра или «Витнесса» сорок пятого, который лежал в кармане его пальто. Из-за черных шлемов и громоздких бронежилетов Курц не мог точно определить, кто из детективов где именно находится, но даже этого короткого мгновения оказалось достаточно, чтобы стало ясно: с такой броневой защитой пули их не возьмут.

Затем все трое спустились по главной лестнице и пробили себе путь наружу. Тогда Курц быстро вернулся к своему наблюдательному пункту у разбитого окна.

Навес заслонял обзор, но вскоре трое мужчин снова оказались в поле его зрения, однако вне досягаемости его пистолета. А затем исчезли в темноте среди падающего снега.

Курц даже не пытался их преследовать. Он сел, прислонившись спиной к стене, и стал дышать медленнее.

До него донесся тихий шорох, то ли с галереи, то ли из ротонды внизу. Эффект шепчущей галереи мог действовать в обе стороны.

Марко? Вряд ли безоружный телохранитель окажется настолько глуп, чтобы отправиться на звуки автоматных очередей. Возможно, Рафферти все еще жив и пошевелился? Нет. За те несколько секунд, что включался фонарик, Курц успел рассмотреть его раны.

Бесшумно встав, Курц поднял пистолет и постарался как можно тише ступать по грязному полу. Но стекло все равно хрустело под подошвами его ботинок.

Он ненадолго замер в дверном проеме, затем вышел в галерею с пистолетом наготове.

Справа от стены отделилась тень и с невероятной скоростью устремилась в его сторону. «Смит-и-Вессон» перелетел через перила, и Курц почувствовал, что его правое запястье онемело от сильного удара ноги.

Он отскочил и потянулся левой рукой в карман пальто за вторым пистолетом, но тень подскочила и двумя ногами ударила его в грудь, ломая ребра. Курц упал навзничь.

Перекатившись, Курц поднялся и выставил вперед руки, чтобы защититься, когда тень снова бросилась на него и быстро нанесла три удара ногами. У Курца занемело правое предплечье, еще одно ребро оказалось сломано, его свалили с ног. Он тяжело рухнул на пол и почувствовал, как осколки стекла впиваются в спину, а легкие покидают остатки воздуха.

Хэнсен? Нет. Тогда кто же?

Курц с трудом поднялся на колени и снова потянулся за вторым пистолетом, но его пальто распахнулось и перекрутилось, и он не смог отыскать карман. Возможно, пистолет вылетел, пока его избивали, а Курц не заметил этого в слабом свете, проникавшем через разбитое окно.

Нападавший бесшумно подкрался сзади, схватил Курца за волосы и заставил встать на ноги.

Курц инстинктивно прижал левую руку к подбородку – правая все равно стала уже бесполезной, – и почувствовал, как длинное лезвие разрезает его предплечье до кости. Зато шея осталась цела. Курц вскрикнул и со всей силой ударил ногой назад.

Незнакомец ловко уклонился.

Курц шатался и едва держался на ногах, сломанное ребро повредило правое легкое. Он потерял много крови, правая рука безвольно висела, ноги дрожали. У него оставалось всего несколько секунд, может, полминуты, пока он еще сможет стоять, а потом просто потеряет сознание.

Нападавший метнулся влево призрачной тенью в темноте.

Курц попятился к окну. Длинный острый осколок стекла торчал из оконной рамы. Если ему удастся подманить того человека поближе к…

Темный силуэт выпрыгнул на него из тени. Курц сразу отказался от затеи с оконным стеклом, подтянул к себе полу пальто окровавленной левой рукой, засунул ее в карман, и в тот же момент все вокруг озарила ослепительная вспышка света.

Но темный силуэт не отвлекся на свет и снова ударил его ногой в грудь. Левая рука Курца запуталась в кармане пальто, а незнакомец толкнул его острым плечом, поднял и выбросил в окно спиной вниз.

Курц смутно осознал, что он перекувырнулся в холодном воздухе, а перед глазами возник темный прямоугольник окна в пятнадцати футах от него, где на фоне черноты белело лицо противника. Затем Курц пробил спиной навес, провалившись сквозь рассохшуюся штукатурку и арматурную сетку, пролетел еще пятнадцать футов и упал на заметенный снегом асфальт.

* * *

В сотне ярдов от вокзала Хэнсен забрался на водительское место своего внедорожника и ничего не услышал сквозь метель. Он повернул ключ зажигания, и восьмициллиндровый двигатель с ревом заработал. Затем Хэнсен включил на максимум обогреватель и галогенные фары.

Едва он протянул руку, чтобы переключить передачу, как послышалось тихое тиканье, и взрывчатка С-4 в тридцать два фунта весом, спрятанная под полом, в моторном отсеке, за приборной панелью, а еще с особой тщательностью разложенная вокруг сорокагалонного топливного бака, начала взрываться.

Первым взрывом Хэнсену оторвало ступни до лодыжек. Второй заряд взрывчатки оторвал капот и швырнул его на сотню футов в воздух, а лобовое стекло разлетелось на осколки. Основной взрыв прогремел в топливном отсеке, подбросив на пять футов внедорожник в две с половиной тонны весом и уронив его обратно на горящие шины. Салон «Кадиллака» тут же наполнился горящим бензином.

Хэнсен был еще жив. Даже вдыхая пламя, он думал: «Я жив!»

Он попытался открыть дверь, но ее заклинило. Искореженное пассажирское кресло горело. Огонь охватил и самого Хэнсена. Руль из дерева и полимеров плавился у него в руках.

Еще не зная, что ног у него больше нет, Хэнсен наклонился вперед и, схватившись за приборную панель, стал подтягиваться, чтобы выбраться через отверстие с зазубренными краями, которое образовалось в том месте, где прежде находилось лобовое стекло.

Капот исчез, моторный отсек превратился в сплошную стену огня.

Хэнсен не остановился. Он вытянул руки, покрытые сожженной плотью, схватился за дополнительный багажник на крыше «Кадиллака», вытащил обугленные горящие обрубки ног из покореженного пола, выполз из салона и вывалился подальше от пылающей груды металла.

Его волосы горели. Лицо горело. Хэнсен катался в глубоком снегу, пытаясь погасить пламя и вопя от дичайшей боли.

На дымящихся локтях он отполз подальше от обломков автомобиля и перевернулся на спину, стараясь дышать, несмотря на боль в легких. Он все четко видел, хотя и не знал, что его веки обгорели и слиплись со лбом, и он просто не мог их закрыть. Хэнсен поднес к лицу руки. Они болели. Не веря своим глазам и в то же время испытывая странный душевный подъем, граничащий с противоестественной радостью, он смотрел, как его пальцы распухли, словно пережаренные на гриле сосиски, а затем лопнули и расплылись. Он видел, как кости белеют на фоне черного неба. Пожар освещал все вокруг в радиусе шестидесяти ярдов.

Хэнсен попытался позвать на помощь, но его легкие в тот момент напоминали два набитых углем мешка.

Чей-то силуэт заслонил от него горящую машину. Человек. Темная фигура присела на корточки, наклонилась поближе, и пламя пожара осветило его лицо.

– Хэнсен, – сказал Джон Веллингтон Фрирз. – Ты слышишь меня? Ты знаешь, кто я?

«Я не Джеймс Б. Хэнсен», – подумал Хэнсен и попытался произнести это вслух, но не мог пошевелить ни языком, ни губами.

Фрирз смотрел на обгоревшего человека. Одежда Хэнсена почти вся истлела, а кожа свисала маслянистыми складками и дымилась, как обугленные лохмотья. На обгоревшем лице проступили мускулы, напоминавшие связки гладких красно-желтых веревок. Губы у Хэнсена сгорели и зубы обнажились, словно в дикой ухмылке. Серые глаза смотрели в одну точку и не могли моргать. Только тонкая струйка пара, поднимавшаяся из открытого рта в ледяной воздух, указывала на то, что Хэнсен все еще жив.

– Хэнсен, ты слышишь меня? – спросил Фрирз. – Видишь, кто я такой? Это моих рук дело. Ты убил мою дочь, Хэнсен. А я сделал это. Живи и страдай, сукин ты сын.

Фрирз несколько секунд просидел на корточках перед обгоревшим человеком. Достаточно долго, чтобы увидеть, как зрачки монстра расширились, когда он узнал его, а потом замерли и больше уже не двигались. Достаточно долго, чтобы понять – от тела поднимались только пар и дым, но Хэнсен уже больше не дышал.

Вой далеких сирен донесся из освещенного города – жилища других, цивилизованных людей, подумал Джон Веллингтон Фрирз. Он встал и уже собирался вернуться к «Линкольну», который оставил в квартале от вокзала, когда заметил, что по снегу через парковку к нему как будто ползет какое-то животное.