Свирепый северный ветер утих. Две недели подряд его зловещий гул наполнял весь оазис печалью и страхом. Над растениями пришлось расставить укрытия из эластичного кремния и поднять щиты против урагана. Наконец оазис начал согреваться.

И Тарг, хранитель большого планетника, ощутил, как в нем поднимается внезапная радость, сродни тем, что озаряли человеческую жизнь в божественные века Воды. Как – все еще – прекрасны были растения! Их вид переносил Тарга во тьму времен, когда океаны покрывали три четверти земной поверхности; когда человек обитал среди источников, бурных потоков, рек, озер и болот. Какая свежесть оживляла бесчисленные породы растений и животных! Жизнь гнездилась повсеместно: с поднебесных высот до бездонных глубин моря! Там расстилались, громоздились целые степи и леса водорослей, подобно тому как бывают леса деревьев и равнины трав на суше. Безграничная будущность развертывалась перед всеми существами; человек едва ли представлял себе тех отдаленных своих потомков, которые будут трепетать в ожидании конца мира. Можно ли было тогда вообразить себе, что агония продлится сотню тысячелетий!

Тарг поднял свои глаза к небу, где никогда больше не появятся облака.

Утром было еще свежо, но к полудню оазис накалится.

– Жатва близка! – проговорил про себя хранитель.

Он был смугл лицом; его глаза и волосы были черны, словно антрацит, как у всех последних людей, у него была широкая грудь и впалый живот. У него были холеные руки и слабо развитая челюсть; во всех его членах скорее чувствовалась сноровка, чем сила. Эластичное и теплое, как шерсть прежних времен, одеяние из минеральных волосков тесно обнимало все его тело; все существо хранителя дышало какой-то кроткой грацией, неким пугливым очарованием, запечатлевшимся и в худых щеках его, и в задумчивом огоньке взгляда.

Он засмотрелся на поле рослых злаков и на прямоугольные рощи деревьев, на каждом из которых было столько же плодов, сколько листьев, и сказал:

– О счастливые времена, щедрая заря жизни, когда растения покрывали всю юную планету!

Так как большой планетник находился на самой грани оазиса и пустыни, то Тарг мог наблюдать печальный ландшафт из гранитных, кремнистых обломков и металлов и всю грустную равнину, простиравшуюся до самого подножия обнаженных гор, без ледников, без единого стебелька травки, без малейшей горсти лишайника… Оазис с его чрезмерно правильными насаждениями и металлическими поселками в этой мертвой пустыне представлялся жалким пушком на голом теле.

Таргу представлялось, что эта необъятная пустыня и эти суровые горы давят на него; он печально поднял голову к раструбу большого планетника. Аппарат своею желтой коронкой был обращен к горному проходу. Он был сооружен из аркума и восприимчив, как сетчатка глаза. Но устройство воспринимало лишь отдаленные ритмы других оазисов и заглушало те, на которые хранитель не обязан был отвечать.

Тарг любил его, воспринимая как символ простора и тех редких неожиданностей, которые были еще возможны для человеческой породы; в минуты острой меланхолии он обращался к планетнику, ожидая от него нового ободрения и надежды.

Чей-то голос заставил его вздрогнуть. Слегка улыбнувшись, Тарг смотрел, как к платформе поднимается молодая девушка с грациозной фигурой. Она носила распущенными свои волосы цвета ночи; ее округлый торс был так же гибок, как стебель высоких злаков. Хранитель любовался ею; его сестра Арва была единственным существом, вблизи которого он переживал те неожиданные и очаровательные минуты, когда казалось, что на самом дне неведомого еще уцелела какая-то сила, способная спасти человечество.

Улыбнувшись в ответ на его улыбку, девушка воскликнула:

– Хорошая погода, Тарг! Счастливые растения!

Она жадно вдыхала целительный аромат, исходящий от зеленой материи листьев. Черный огонь ее глаз трепетал. Три птицы пролетели над деревьями и опустились на борт платформы. Размером они были с кондоров, что жили на Земле когда-то очень давно, их очертания были столь же прекрасны и правильны, как контуры красивого женского тела, их огромные серебристые крылья отливали аметистом, на самых кончиках оперения переходя к фиолетовому оттенку. У них были массивные головы и очень короткие, необычайно гибкие и красные, словно губы, клювы; и выражение их глаз было точь-в-точь как человеческое. Подняв голову, одна из птиц произнесла нечто вполне членораздельное; с тревогой Тарг взял тогда руку Арвы в свою и спросил:

– Ты поняла? Земля неспокойна.

Хотя уже очень давно не случалось такого, чтобы от землетрясения погиб какой-нибудь оазис, и к тому же самая сила этих землетрясений значительно убыла с той страшной поры, когда они надломили всемогущество человека, тем не менее Арва ощутила ту же тревогу, какую почувствовал ее брат. Но девушке пришла в голову одна фантастическая мысль, больше похожая на мечту, и она сказала:

– Как знать, может, землетрясения, причинившие столько бедствий нашим братьям, окажутся благоприятными для нас?

– Каким же образом? – снисходительно спросил ее Тарг.

– Выгнав наружу часть вод.

Он нередко думал об этом, не делясь ни с кем своими упованиями, потому что подобная идея казалась глупой и даже почти оскорбительной для разгромленного человечества, все бедствия которого вызваны были колебаниями почвы.

– Так ты тоже об этом думаешь? – воскликнул он с некоторого рода восторгом. – Только смотри, никому не говори об этом! Ты обидишь их до глубины души.

– Я могла сказать это только тебе одному.

Со всех сторон поднимались стаи белых птиц; те, которые приблизились к Таргу и Арве, переступая с ноги на ногу от нетерпения. Молодой человек разговаривал с ними, употребляя особенные обороты речи. По мере того, как развивался их ум, птицы научились говорить, но языком, допускавшим лишь определенные выражения и образные фразы.

Их понятия о будущем оставались весьма смутными, как инстинктивное предчувствие. С тех пор, как человек перестал употреблять их в пищу, птицы жили счастливо и были не в состоянии представить себе собственную смерть, а тем более гибель всей их породы.

В оазисе их воспитывалось около тысячи двухсот. Присутствие птиц придавало жизни особенную прелесть и было очень полезно. Человек не мог вернуть себе утраченный за время своего всемогущества инстинкт, между тем настоящие условия среды обитания ставили его лицом к лицу с такими явлениями, которых никак не могли предусмотреть даже те самые чувствительные аппараты, которые он унаследовал от своих далеких предков; но их легко предугадывали птицы. И если бы они, этот последний остаток животного царства, внезапно исчезли, то человечество обуяло бы еще большее отчаяние.

– Опасность далека! – прошептал Тарг.

Слух быстро разнесся по всему оазису. Люди толпились у околиц селений и оград полей. Какой-то коренастый человек, мощный череп которого словно бы сидел прямо на туловище, показался у подножия большого планетника. Он обвел всех широко раскрытыми большими грустными глазами, выделявшимися на бронзовом лице; короткие руки мужчины оканчивались плоскими квадратными кистями.

– Мы увидим конец Земли! – воскликнул он. – Мы будем последним поколением человечества.

Позади него прозвучал хриплый смех, и из-за ближайшего строения показался, в сопровождении своего правнука и женщины с миндалевидными глазами и бронзового цвета волосами, столетний Дан. Женщина шла легкой – точь-в-точь птица – походкой.

– О нет, мы не увидим его! – возразила она. – Исчезновение человечества будет медленным… Вода будет убывать до тех пор, пока не останется лишь несколько семей, сгруппировавшихся вокруг последнего колодца. Но это будет еще ужаснее.

– Мы увидим конец Земли! – стоял на своем Коренастый.

– Тем лучше! – заметил правнук Дана. – Пусть тогда Земля сегодня же высосет последние источники воды!

От его узкого, странно очерченного лица веяло безграничной печалью. Казалось, юноша дивится тому, как до сих пор не прекратил своего собственного существования.

– Кто знает, может быть, есть еще какая-нибудь надежда! – пробормотал прадед.

Сердце Тарга болезненно сжалось. Он одарил старца глубоким взглядом, в котором таилась печаль, и воскликнул:

– О отец!

Но лицо старика уже замерло. Он впал в обычную для него молчаливую задумчивость, делавшую его похожим на базальтовую глыбу, и Тарг утаил свою мысль, приберегая ее на потом.

Толпа между тем все разрасталась на грани оазиса и пустыни. Вот показалось несколько планеров, поднявшихся из центра оазиса. То было время, когда труд не тяготел над человеком; надо было лишь дожидаться времени сбора. Погибли все насекомые и все микробы. Сосредоточившись на тесных пространствах, вне которых невозможна была никакая протоплазматическая жизнь, предки повели радикальную борьбу с паразитами. Сохраниться не суждено было даже микроскопическим организмам, так как они оказались лишенными содействия всякой непредвиденности, происходящей от тесноты агломераций, от огромности пространств, от беспрестанных видоизменений и перемещений.

И как хозяева распределения воды, люди располагали несокрушимой силой против всего, что они хотели истребить. Отсутствие домашних и диких животных, служащих постоянными распространителями эпидемий, значительно ускорило триумфальное расселение человечества. И теперь человек, птица и растение пребывали в неизменной безопасности от заразных болезней.

Жизнь их от этого, однако, не стала продолжительнее. Со всеми микробами погибли и те, присутствие которых человеку было полезно, и человеческая машина оказалась беззащитной от изначально свойственного ей, да к тому же и ускорившегося изнашивания. Явились новые болезни, которые, скорее всего, возникли благодаря «металлическим микробам». Человек, таким образом, снова встретил врагов, подобных тем, что угрожали ему раньше, и хотя брачные отношения допускались лишь для самых совершенных индивидуумов, тем не менее человеческий организм редко достигал желательной устойчивости и прочности.

Вскоре многие сотни людей собрались вокруг большого планетника. Но среди них держалось лишь слабое оживление. Мысль о бедствиях довлела над слишком многими поколениями, чтобы не истощить все источники ужаса и скорби – этой расплаты за бурные радости и беспредельные надежды. Последние люди были наделены ограниченной чувствительностью, и у них совсем не было воображения.

Толпа во всяком случае пребывала в тревожном состоянии; лица самых нервных граждан исказились от рыданий… и у всех полегчало на душе, когда один человек лет примерно сорока, спрыгнув с мотора, закричал:

– Сейсмографы пока еще не отмечают никаких признаков землетрясения, так что оно не будет сильным!

– Из-за чего мы тревожимся? – воскликнула женщина с миндалевидными глазами. – Разве можем мы что-нибудь сделать или как-то предупредить катастрофу? Уже прошли целые века с тех пор, как были приняты все необходимые меры! Мы находимся в распоряжении неведомого. И ужасно глупо тревожиться из-за неизбежной беды!

– Нет, Геле, – ответил сорокалетний, – это не глупость, это сама жизнь. До тех пор, пока люди будут в силах тревожиться, в их существовании сохранится некоторая прелесть.

– Так тому и следует быть! – злобно заметил внук Дана. – Наши радости столь ничтожны, а печали так тщедушны, что не стоят даже смерти.

Сорокалетний покачал головой. Подобно Таргу и его сестре, он в глубине души все еще питал надежды на будущее и чувствовал силы в своей широкой груди. Его светлые глаза встретились с ясным взглядом Арвы, и легкое волнение ускорило его дыхание.

В то же самое время и другие группы собрались у прочих радиусов окружности. Благодаря расставленным через каждую тысячу метров волнопередатчикам, все эти группы легко сообщались между собой.

По желанию можно было слышать речи тех, кто составлял отдельный округ, или же всего населения. Это общение сливало в одно целое толпы народа и действовало как сильное возбуждающее средство. Произошло небольшое волнение, когда в рупоре планетника раздалась весть из оазиса Красных Земель, которая затем понеслась с одного волнопередатчика на другой. Красный оазис сообщал, что там возвестили о подземных сотрясениях не только птицы, но и сейсмографы. И толпа сплотилась при этом подтверждении опасности.

Сорокалетний Мано поднялся на платформу; Тарг и Арва были бледны. И так как девушка слегка дрожала, то вновь пришедший, словно бы обращаясь к ней, проговорил:

– Нас должна успокаивать ограниченность размеров оазисов и малое их количество. Вероятность того, что наши убежища окажутся в опасном районе, очень слаба.

– Тем более, – в поддержку того же мнения высказался Тарг, – что именно подобное положение некогда их и спасло.

Внук Дана услышал их и с присущим ему мрачным злорадством заметил:

– Как будто эти районы не перемещаются время от времени. Впрочем, достаточно ведь слабого, но меткого удара, чтобы истощить родники!

Он удалился, исполненный мрачной иронии. Тарг, Арва и Мано разом вздрогнули. Минуту они пробыли в молчании, затем сорокалетний заговорил:

– Районы меняются крайне медленно. Уже двести лет как сильные землетрясения происходят в открытой пустыне. Но их отражения до сих пор не погубили источников. Близко от опасных мест находятся лишь оазисы Красные Земли, Опустошение и Западный.

Он с тихим восторгом смотрел на Арву, и взгляд его светился любовью. Овдовев три года тому назад, он страдал от своего одиночества. Но вопреки возмущению всей своей энергии и своих нежных чувств, он мирился с таким положением. Законы последних людей строго определяли число браков и рождений.

Но Совет Пятнадцати несколько недель тому назад вписал Мано в число тех, кто может возобновить свою семью; такая милость оправдывалась здоровьем его детей. И в лице Арвы, запечатлевшейся в душе Мано, озарялась новым светом древняя легенда.

– Прибавим надежду к нашим тревогам! – воскликнул он. – В конце-то концов, даже в чудесные времена Воды смерть каждого человека была для него концом всего мира. И те, кто живет теперь на Земле, в отдельности взятые, подвергаются гораздо меньшим опасностям в сравнении с нашими предками, жившими в дорадиоактивную эпоху!

Он говорил с лихорадочным одушевлением, ибо всегда восставал против той мрачной покорности судьбе, которая отравляла ему подобных. Разумеется, благодаря слишком уж укоренившемуся атавизму, это освобождение носило лишь временный характер. Но во всяком случае он больше всякого другого знал радости жизни в настоящем, радости текущей ослепительной минуты.

Арва слушала его с заметным удовольствием, но Тарг не мог понять, как можно пренебречь будущим человечества. И если, подобно Мано, ему случалось внезапно поддаться мимолетной страсти, то он всегда к радостному чувству примешивал ту великую мечту Времени, которая руководила предками. Он говорил:

– Я не могу не интересоваться нашим потомством.

И, простерши руку к необъятной пустыне, Тарг молвил:

– Как прекрасно было бы существование, если бы власть наша простиралась и на эту отвратительную пустыню! Неужто никогда вы не задумывались над тем, что и там были моря, озера, реки, бесчисленные растения, а в дорадиоактивный период – и девственные леса! И вот теперь какая-то таинственная жизнь поглощает наши древние владения!

Мано, слегка пожав плечами, ответил:

– Бесполезно думать о таком, если за пределами этого оазиса Земля для нас необитаема, пожалуй, даже больше, чем Юпитер или Сатурн.

Их беседу прервал какой-то шум, и вскоре все увидели прибытие новой стаи птиц. Пернатые возвестили, что там, в тени скал, какая-то девушка в бессознательном состоянии стала жертвой железо-магнитов. И пока над пустыней взлетали два планера, толпа задумалась о странных магнетических существах, быстро размножавшихся на Земле, в то время как человечество вымирало. Прошли долгие минуты ожидания. Планеры появились снова. Один из них принес неподвижное тело, в котором все признали бродяжку Эльму. Это была незаурядная девушка-сирота; ее не очень любили за ее наклонности; странные повадки прирожденной дикарки смущали людей. В иные дни никакая сила не могла помешать Эльме, покинув безопасное убежище, вырваться на простор, в пустыню.

Ее положили на платформе планетника. Лицо бродяжки, наполовину закрытое длинными черными волосами, было бледно, хотя и усеяно красными точками.

– Она умерла! – объявил Мано. – Таинственные твари выпили ее жизнь.

– Бедная Эльма! – воскликнул Тарг.

Он смотрел на нее с такой жалостью, что какой бы равнодушной ни казалась толпа, но и та с ненавистью стала отзываться о железо-магнитах.

Внезапно резонаторы разразились оглушительной фразой, отвлекая внимание от умершей: «Сейсмографы отмечают внезапные толчки в области Красных Земель».

– О! – раздался жалобный голос Коренастого.

Ему не ответили ни единым звуком. Все лица были обращены к планетнику. Большинство ждало какого-нибудь известия с трепетом нетерпения.

– Ничего! – воскликнул Мано после двух минут ожидания. – Если бы Красные Земли постигло бедствие, то мы бы уже знали об этом.

Пронзительный зов прервал его слова; рупор большого планетника возгласил: «Страшный удар… Целый оазис встал на дыбы… Катастр…».

Затем – смутные звуки, глухой треск… Молчание…

Все, словно под гипнозом, ждали более минуты. Затем по толпе прокатился тяжкий вздох. Волнение охватило даже самых спокойных и уравновешенных.

– Это великое бедствие! – проговорил престарелый Дан.

В этом никто не сомневался. Красные Земли располагали десятью планетниками дальнего сообщения, обращенными в разные стороны. Для того, чтобы все десять разом умолкли, надо было, чтобы все сложные устройства одновременно оторвались от своих оснований, или же чтобы паника населения превысила все разумные пределы.

Тарг направил передатчик, послал длительный сигнал призыва. Ответа не последовало. Гнетущая печаль опустилась на души – уже не жгучая боль, но медленная, обессиливающая тоска. Красные Земли с Высокими Источниками связывали тесные узы братства. Уже пять тысяч лет оба оазиса поддерживали между собой постоянные сношения, то при помощи резонаторов, то частыми посещениями на планерах и моторах. Вдоль тысячи семисот километров пути, соединявшего оба народа, было размещено тридцать снабженных планетниками станций.

– Надо подождать! – крикнул Тарг, нагнувшись с платформы. – Возможно, растерянность ввиду опасной угрозы не позволяет нашим друзьям отвечать, но они не замедлят вернуть себе хладнокровие.

Но никто не мог допустить того, чтобы люди с Красных Земель способны были растеряться до такой степени; их раса была еще невозмутимее, чем раса Высоких Источников; она была доступна для печали, но отнюдь не для ужаса.

Оглядев недоверчивые лица, Тарг сказал:

– Предположим, их аппараты разрушены. Но посланцы оазиса менее чем через четверть часа могут достигнуть первой станции…

– Если только не испорчены планеры, – заметила Геле. – Что же касается моторов, то невероятно, чтобы они могли выбраться за прегражденную развалинами черту оазиса.

Тем временем все население Источников устремилось к южной зоне. Планеры и моторы в несколько минут перенесли к большому планетнику целые тысячи мужчин и женщин. Говор доносился, подобный глубоким вздохам, прерываемым краткими секундами молчания. На платформе собрались члены Совета Пятнадцати, единодушные толкователи законов и судьи всех поступков общины. Среди склоненных голов виднелись седая непокорная грива престарелой Бамар и шишковатый лысый череп ее мужа Омала, густую бороду которого не смогли выбелить семьдесят лет жизни. Почти что безобразные, но всеми почитаемые старики, и велика была власть их, потому что они дали безупречное потомство.

– Оазис Опустошения пока еще цел, – прошептал Омал, – и сейсмографы не отметили никаких других катастроф в прочих человеческих областях.

Внезапно раздались звуки призыва, и в то время, как толпа насторожилась, из большого планетника раздался крик: «С первой станции Красных Земель! Два подземных толчка подняли оазис. Бессчетно число погибших и пострадавших; посевы уничтожены. Воды, по-видимому, в опасности. Планеры отправляются в Высокие Источники…»

Всеобщее смятение всколыхнуло людские массы. Планеры и моторы помчались, словно подхваченные бурей! Неизведанное на протяжении многих веков возбуждение охватило подавленные души. Жалость, страх и беспокойство словно бы сделали моложе всю эту толпу людей последних времен.

Совет Пятнадцати обсуждал полученную информацию, между тем Тарг, весь дрожа, отвечал на извещение из Красных Земель и возвещал о скором отбытии делегации.

В часы опасности три родственных оазиса – Красные Земли, Высокие Источники и Опустошение – обязаны были оказывать взаимную помощь. И превосходно знавший все традиции Омал заявил:

– Наши запасы рассчитаны на пять лет. Красные Земли могут требовать себе четвертую долю со складов. Равным образом мы обязаны оказать приют, если это неизбежно, двум тысячам беглецов. Но переселенцам полагаются меньшие пайки провизии, и им не позволяется плодиться. Даже мы сами должны ограничить наши семьи, дабы ранее истечения пятнадцати лет привести численность населения к установленной норме.

Совет одобрил эту своевременную ссылку на законы; затем Бамар закричала толпе:

– Совет назначит тех, кто отправится в Красные Земли! Их будет не более девяти. Остальных пошлют на помощь, когда станут известны нужды наших братьев.

– Я прошу послать меня! – заявил Тарг.

– И меня! – живо присоединилась Арва.

Глаза Мано заблестели, и он тоже заговорил:

– Если Совету будет угодно, то я буду среди посланцев.

Омал посмотрел на них благосклонно. И он когда-то переживал порывы сострадания, столь редкие у последних людей.

За исключением хилого юноши Амата, толпа пассивно ожидала решения Совета. Обузданное тысячелетними законами и привычное к однообразной, нарушаемой лишь редкими метеорами жизни, население утратило всякую склонность к инициативе. Ничто не могло толкнуть на приключения этих покорных, терпеливых и одаренных огромной пассивной волей людей. Окружавшие их бескрайние и лишенные всяких жизненных ресурсов пустыни тяготели над всеми их поступками и мыслями.

– Ничто не препятствует экспедиции Тарга, Арвы и Мано, – проговорила старая Бамар. – Но для Амата дорога трудна. Пусть решит Совет.

Пока в Совете шло обсуждение, Тарг смотрел на печальный простор пустыни. Жгучая грусть угнетала его. Катастрофа Красных Земель тревожила хранителя больше, чем прочих его соплеменников. Их надежды возлагались лишь на отсрочку окончательной гибели, тогда как он лелеял мечту о неких счастливых метаморфозах. Но обстоятельства беспощадно подтверждали традиционную мысль.

И все-таки при виде тяжких гранитных равнин и огромных гор, вздымавшихся на западе, мысль о приключениях не покидала его. Его душа стремилась к Красным Землям, но не с какой-нибудь определенной мыслью, а под влиянием тех неуловимых влечений, которые толкали некогда людей ко всему неведомому на Земле!