В августе было принято решение о расширении представительства КГБ в Афганистане, увеличении его численности. Мне рассказывали, что, когда докладывали этот вопрос Андропову и опять предложили несколько десятков человек направить под «крышу» посольства, Андропов сказал:
— Неправильно вы мыслите. Надо создать самостоятельное представительство, независимое от посольства, независимое от Министерства иностранных дел, как отдельное учреждение Комитета госбезопасности, находящееся на территории Афганистана.
Причем этим решением предусматривалось увеличить личный состав штатных сотрудников до 175 человек и, кроме того, была формулировка, не совсем, конечно, понятная, что 40 человек можно было принимать на работу в представительство еще на месте. Была введена должность руководителя представительства КГБ СССР в звании генерал-майора. Заместители оставались в чине полковника. Это намного расширяло возможности представительства в работе по различным линиям. А в декабре 1979 года было принято новое решение о дополнительном расширении представительства КГБ и установлена численность в 350 человек только по штату Центра, введена должность руководителя представительства со званием генерал-лейтенант, заместители при этом могли получить звания генерал-майоров. Собственно говоря, представительство превращалось в полноправную единицу Комитета госбезопасности на правах самостоятельного управления. Таких представительств было только два: в Германской Демократической Республике и в Афганистане. В августе в связи с тем, что происходила эта реорганизация, моя кандидатура была опять рассмотрена на уровне руководства КГБ и согласована с другими ведомствами. Эти изменения происходили в течение нескольких месяцев.
Одновременно менялась обстановка и в спецслужбах ДРА. После того как Асадулла Амин, зять и племянник Хафизуллы Амина, был назначен на должность руководителя службы безопасности, она была переименована. Аббревиатура АГСА преобразована в КАМ. При этом произошел интересный инцидент. Когда афганцы вводили эту аббревиатуру, вдруг выяснилось, что на бутылках, в которые заливают кока-колу (в Кабуле был заводик, выпускавший прохладительные напитки, в том числе и кока-колу), тоже была аббревиатура КАМ, но расшифровывались она иначе. Так вот, мне рассказывали, что Асадулла Амин позвонил владельцу этого заводика и сказал, чтобы к утру эта аббревиатура на бутылках была изменена, иначе он будет расстрелян.
Я уже отмечал, что с приходом к власти Амина обстановка в стране не улучшалась. Более того, имела тенденцию к ухудшению. Дело в том, что кроме мятежников и бандформирований, в самой партии активизировалась оппозиция к Амину. После ликвидации Тараки и в армии, и в госучреждениях, несмотря на чистки, которые проводились Амином, было много сторонников Тараки, которые не были согласны с той линией, которую проводил Амин. В этом плане характерным являются события, которые произошли в Кабуле в октябре. Вечером часов в 19 мне в кабинет позвонил посол Пузанов и спросил:
— Вы знаете, что в седьмой дивизии мятеж?
Я отвечаю:
— Нет, не знаю. У нас там нет советников или других возможностей, чтобы иметь такую информацию.
Он говорит:
— Сейчас в посольство едет Горелов, заходите ко мне.
Я зашел к послу. Вскоре появился Горелов и начал с того, что в 7-й дивизии мятеж, что из танков расстрелян узел связи, и танковый батальон дивизии ушел с места дислокации и двинулся якобы на Кабул. При этом Горелов заметил, что если сейчас этот батальон подойдет к посольству, он разнесет его, двинется на Кабул и разгромит весь город. Я спросил его:
— А ваши советники там сеть?
Он ответил:
— Да, там три советника, но связь с ними прервана.
И тут же сказал, что дал команду поднять полк коммандос, который дислоцировался в центре Кабула в крепости Балахи-сар, с тем чтобы окружить территорию дивизии, кроме того, поднять в воздух вертолеты с целью нанесения удара по дивизии и т. д. Я спросил Горелова, с какими лозунгами выступают мятежники?
Он говорит:
— Как мне успели доложить советники, там лозунги: «Да здравствует товарищ Тараки!», «Да здравствует Советский Союз!», «Да здравствует дружба между Советским Союзом и Афганистаном!»
Мне стало ясно, что это сторонники Тараки и что это опять-таки внутрипартийные дела, а не какие-то моджахеды. То есть продолжение внутрипартийной драчки. Я сказал, что нам, видимо, не надо туда вмешиваться. Горелов начал возражать. Затем я вышел, пока разговор у посла продолжался, зашел к себе в кабинет и позвонил Крючкову. Коротко доложил ему обстановку и сказал, что нам не следует принимать участие в карательной операции, учитывая лозунги, с которыми выступает оппозиция. Как мы можем уничтожать людей, которые выступают за дружбу с Советским Союзом, но против Амина? Крючков сказал:
— Ну ладно, я понял.
На этом разговор закончился, я вернулся в кабинет посла, где еще был Горелов. Я вновь ему сказал, что считаю наше вмешательство неуместным. Он как-то запальчиво заявил, что мы можем оттуда уйти, но потом мы туда не вернемся. Я бросил реплику:
— А может быть и не нужно?
Дело в том, что к этому времени в посольстве уже была телеграмма из Москвы, которую подписал Громыко от имени комиссии Политбюро по Афганистану и в которой говорилось, что после ликвидации Тараки и переворота всем советским представителям необходимо оставаться на рабочих местах и продолжать работу, но не участвовать в мероприятиях, которые будут направлены против оппозиции Амину.
Пока я, посол и Горелов разговаривали, в дверях кабинета появился Владимир Чучукин и подозвал меня. Он сказал, что звонил Крючков, который просил передать, что военные в связи с создавшейся обстановкой получат указание от своего руководства. На этом совещание у посла закончилось. Правда, учитывая, что я выступал против нашего участия в этой операции, в конце концов Горелов сказал, что даст команду только блокировать район дивизии, разбрасывать листовки, боевых действий до утра не вести. На этом мы расстались. Утром вновь появились вертолеты, летевшие в сторону дивизии. Мне позвонил первый заместитель председателя КГБ С.К. Цвигун. Ю.В. Андропова в это время в Москве не было. Цвигун спросил, как у нас обстановка. Я ему коротко рассказал. Он заметил, что просит меня докладывать ему каждый час, причем дал указание соединять меня вне очереди как членов Политбюро. Прошел еще час. Каких-то изменений не произошло. Но в это время в посольство приехали генералы Павловский и Горелов. Павловский пошел к телефонному аппарату, который находился в маленькой защищенной комнатке рядом с кабинетом посла, а мы с Гореловым и послом продолжали разговор в кабинете. Как оказалось, танковый батальон не поднимал восстания, а выступила комендантская рота с тремя танками. Вот эти танки ушли из дивизии и к утру появились в нескольких десятках километров от Кабула в районе учений артиллерийского и пехотных полков дивизии. При мне Горелов из кабинета посла связался по телефону, видимо, со своей оперативной группой, начал спрашивать про обстановку. Ему докладывают, что артиллерийский полк открыл огонь по пехотным полкам, которые находятся на учении, снаряды летят над нашими советниками, которые присутствуют на этих учениях и т. д. Затем, уже обернувшись ко мне, Горелов спрашивает:
— Леонид Павлович, ты скажи, кто же тут наши?
Я опять ему говорю:
— Лев Николаевич, не надо нам вмешиваться в эти дела, не думай, что все тут нас любят.
Я же не мог ему сказать, что Амин меня давно просил поставить вопрос о его отъезде из Афганистана, так же, как об отъезде посла.
В это время я увидел и услышал, как Павловский, глядя в записную книжку, медленно докладывает обстановку начальнику Генерального штаба Советской Армии маршалу Огаркову. Затем, слышу, говорит:
— А вот представитель Андропова высказывает другое мнение.
Я говорю:
— Да, у меня другое мнение.
Наконец Павловский вышел из переговорной комнаты и сказал, что Огарков дал указание нашим военным в эти дела не вмешиваться. Я говорю:
— Ну вот, по-моему, теперь все всем ясно.
Но это военные, как говорится, запомнили. Причем, они потом сводили дело к тому, что якобы восстание в дивизии организовали парчамисты и чуть ли ни при содействии сотрудников КГБ. Я должен сказать, что этот тезис был абсолютно несостоятелен. Представительство никаких отношений с парчамистами не имело. В то время оно не вело агентурной работы. Парчами-стов я сам увидел только в январе 1980 года, когда вернулся из краткосрочного отпуска и начал работать с Наджибуллой. А до этого никаких контактов с парчамистами не было. Это хальки-сты выступали в 7-й дивизии.
После ноябрьских праздников в Кабул вернулся Борис Семенович Иванов. Надо сказать, что его личное положение к этому времени тоже сильно изменилось. Б.С. Иванов был одним из наиболее опытных работников, человеком, который прошел большую школу в органах безопасности. В свое время он работал во Втором главном управлении (контрразведка), затем в разведке, был резидентом в Соединенных Штатах Америки, в том числе и в период Карибского кризиса. После возвращения из командировки он был назначен заместителем, потом первым заместителем начальника разведки. Человек он был довольно самостоятельный, настойчивый; если он принимал какое-то решение, то стремился последовательно проводить его в жизнь, твердо отстаивал свое мнение по конкретным вопросам и в масштабах разведки, включая расстановку кадров и т. д. Насколько я понимал, такая ситуация не нравилась В.А. Крючкову, начальнику Первого главного управления разведки. Он не хотел с ним открыто спорить, но, с другой стороны, и не мог легко принимать решения, которые противоречили бы мнению Б.С. Иванова. В общем-то Иванов был для Крючкова не очень удобным человеком, не очень удобным подчиненным. И вот летом 1979 года, воспользовавшись тем, что Иванов вновь находился в Кабуле, учитывая его возраст, Крючков за его спиной договорился с Андроповым, а это ему было нетрудно сделать, чтобы Бориса Семеновича из Первого главного управления перевели куда-нибудь на другую должность. И тогда придумали такой ход: назначить его старшим группы консультантов при председателе Комитета госбезопасности. Такое решение было принято, и вместо Б.С. Иванова на должность первого заместителя начальника разведки был назначен Вадим Алексеевич Кирпиченко. Я, помню, в это время находился в Москве и зашел к В.А. Кирпиченко. Он мне сказал:
— Поедешь в Кабул, скажи Борису Семеновичу, пусть не обижается на меня. Я же не виноват, что меня на его место поставили.
Б. С. Иванов
Для Б.С. Иванова это, конечно, было и понижение, и отход от оперативных дел, и ощутимый, конечно, удар. Хотя виду он не показывал. Но дело в том, что он лишался целого ряда прав, которыми располагает первый заместитель начальника разведки. А нам, например, представительству, было выгодно, когда он занимал прежнюю должность, потому что он имел право распоряжаться, в том числе и утверждать финансовые документы. Поэтому мне не надо было часто писать в Центр какие-то просьбы, направлять рапорты для утверждения в Москве. Допустим, нужно арендовать квартиру для оперативного работника, приобрести какой-то инвентарь и т. д. Я писал рапорт на имя Б.С. Иванова, тут же клал его ему на стол, он читал, и появлялась резолюция — уже как указание руководителям подразделений в Центре. Как правило, резолюции были положительные, и вопросы оказывались решенными. Можно было свободно действовать. Правда, один раз он мне как-то сказал:
— Я тебе все подписываю, подписываю, может, там денег нет уже.
Я говорю:
— Да есть, есть еще деньги.
Эта сторона была для нас, в общем-то, выгодна. Хотя присутствие его в Кабуле, пусть и непостоянное, несколько сковывало деятельность представительства, и как я сказал потом Юрию Владимировичу Андропову, в какой-то мере девальвировало наше представительство, так как он был личным представителем Андропова в этом районе. Как я уже сказал, приблизительно 10 ноября 1979 года Б.С. Иванов вернулся из Москвы, и здесь начался новый этап развития событий в Афганистане.