Был у Герды. Точнее, у ее бабушки, у которой она живет до приезда родителей из отпуска. Оказывается, это совсем близко от меня – пара кварталов. Минут двадцать неторопливым шагом – и ты уже стоишь у пятиэтажного кирпичного дома. Это был образцовый дом. Так бы сказала мама: «Это образцовый дом, сразу видно, не то что у нас». Я тоже научился различать образцовые дома, с аккуратными дворами, клумбами, цветами и обязательно со скамейками из деревянных реек у подъездов. В таком доме на втором этаже жила бабушка Герды Екатерина Павловна.

– Здравствуй, Федор. Ну, проходи сюда, посмотрю на тебя.

Я шагнул из маленькой прихожей в небольшую светлую комнату. Екатерина Павловна сидела в кресле и внимательно меня изучала. Она вся будто светилась изнутри серебристым светом. Хотя почему «будто»? Она светилась. Серые глаза, седые волосы, платье с бледно-лиловыми разводами. На пальцах несколько широких серебряных колец. На запястье – часы с металлическим браслетом. Рядом с креслом Екатерины Павловны стояло кресло поменьше, в нем устроилась Герда. Сначала казалось, что Герда занимается йогой: она сидела, подогнув под себя ноги, с прямой спиной и тоже смотрела на меня. Чуть позже я заметил на подлокотнике ее кресла глубокую тарелку, а в ней – вишню. Герда сосредоточенно брала крупную темную ягоду, мгновенно с ней расправлялась и выплевывала косточку в маленькую чашку.

Сколько я стоял под их пристальными взглядами – не знаю. Может, минуту. Может, пять минут. Наконец Екатерина Павловна произнесла:

– Садись, Федя, хватит стоять. Ты похож на одного моего ученика. Ему сейчас, наверное, по меньшей мере сорок пять. Будешь вишню?

– Нет, спасибо.

Она снова внимательно посмотрела на меня, видимо, взвешивала, можно ли Герде со мной иметь дело.

– Я вишню тоже не очень люблю. Особенно после одного случая.

Здесь Герда повернулась к ней и, не прекращая поедать вишню, деловито спросила:

– Это после какого? Когда Марка похоронила?

– Нет. Еще раньше. Марк – уже потом.

И неторопливо, будто она меня знает сто лет, бабушка Герды, поблескивая часами и кольцами, стала рассказывать истории про вишню. Их было две.

Первая – как в детстве, «давным-давно, когда вас не было даже в прогнозах», Екатерина Павловна, которая тогда была просто девочка Катя, играла с ребятами в прятки. Дело было в деревне, на улице, летним вечером. Солнце уже начало садиться, легкий ветер шелестел листвой, и каждый из детской компании должен был найти укромное место, чтобы его искали как можно дольше. Если найдут – исполняй желания. Беги до леса, жуй подорожник, изображай петуха, вставай в бочку с ледяной водой… Прятались всюду – в сараях, на деревьях, в зарослях, «однажды один компактный мальчик даже залез в собачью конуру».

– Нашли? – вдруг спросил я.

– Конечно, – отозвалась Екатерина Павловна. – Еще как нашли.

И вот много лет назад, когда нас не было даже в прогнозах, настала очередь прятаться девочке Кате. И она спряталась. В переулке между домами.

– Там были заросли вишни, переулок заканчивался тупиком, никому и в голову не пришло меня там искать. Это было слишком легко, почти на виду.

– Тебя нашли, ба? – спросила Герда, отставив чашку с косточками.

– Нет. Они меня не нашли. Я сидела прямо у них под носом, под вишневыми деревьями, а они ходили вокруг и ничего не замечали. Хотя, может быть, просто стемнело.

В тот вечер Катя просидела в укромном месте до полуночи. Уже все разошлись по домам, забыли про игру, а она все сидела, ела вишню и ждала. И звезды были рассыпаны по ночному небу, и комары кусали, и собаки лаяли, звеня цепями. Катя сидела и ждала. Ей было обидно. Ей так хотелось показать, какое прекрасное невидимое место она нашла! Рассказать, как странно и смешно было сидеть на корточках и смотреть сквозь листья на тех, кто ищет, и как она чуть не схватила того, кто прятался в собачьей конуре, за руку – так близко он стоял и ничего не видел!..

Но никто не видел ее победу. Наконец она встала и пошла к своему дому.

– Мне было грустно. Наверное, тогда заканчивалось мое детство, – сказала Екатерина Павловна.

– А собака? – спросила Герда. Она уже не ела вишню. – Расскажи про собаку.

– Хорошо. Это вторая история с вишней, – начала Екатерина Павловна и погладила пальцами свои часы. – Была у меня собака. Мне было тринадцать лет, почти как вам сейчас. Собаку звали Марк, овчарка, настоящий породистый немец. Он прожил долгую собачью жизнь и был моим другом. А потом, как любое живое существо, умер. И мы похоронили его под вишневым деревом.

– И каждый раз, – продолжила Герда, – когда ты собирала ягоды или просто смотрела на цветущее дерево, говорила: «Привет, Марк!»

– Да, – «серебряная» девочка Катя улыбнулась. – В вишне что-то такое есть. Важное. Печальное. Почему бы Чехову не написать пьесу про яблоневый сад? Или грушевый? Нет, он написал про вишневый. Ну, вы еще это будете проходить. – Она встала и пошла на кухню ставить чайник.

– Всю жизнь преподавала литературу, – прошептала мне Герда.

– Я понял.

Чай мы ждать не стали, а пошли болтаться по городу. Вдвоем. Теперь я знаю, почему Герда просит нарисовать ее с вишней. Потому что ей нравятся вишневые истории.