Стех пор, как я не замечаю, какой сегодня день недели, прошло двенадцать дней. А началось это с того Дня спасения. А может, это совсем не потому, что мы спасли Джульетту, а потому, что на репетицию пришла Герда. И вот сегодня, 24 июля, у нас завязалась переписка. Ничего удивительного, конечно. Я не писал на листах длинные письма, не складывал их в конверты и не шел на почту, чтобы наклеивать марки и отправлять. Евгений Евгеньич, наш учитель по литературе, если вы еще не забыли, всегда говорит: «Да что вы знаете о переписке!» Говорит он это тогда, когда кто-то, уткнувшись в телефон, оправдывается важной перепиской. Для Евгеньича это любимая тема. И вот мы слушаем, как писали письма во времена Пушкина, складывая листы треугольником и заклеивая сургучом. А если письмо было личным, то запечатывали облаткой – такой липкой смесью из муки или клея. А потом доставляли на лошадях или пешком. И писать их нужно было старательно, красиво, четко и ясно. И не задавать бестактных вопросов.

– А сколько я ходил на почту, – продолжает Евгеньич, – чтобы наклеить марки и отправить письмо! Потом ждал ответа. А когда ответ приходил, то сначала долго нюхал конверт, чтобы почувствовать запах других городов, а уж потом вскрывал.

– А что это был за запах? – обязательно спрашивал кто-нибудь с задней парты.

– А ты попробуй, завяжи с кем-нибудь переписку в конвертах, узнаешь, какой запах, – советовал Евгеньич.

И никто после этого до конца урока в телефон не утыкался. Все думали о запахе этих конвертов и о том, как Евгеньич, который тогда был просто Женей, ходил на почту и не подозревал, что он будет нас учить.

Ну так вот, 24 июля Герда добавила меня в друзья и написала: «Как дела? Чего делаешь?»

И мы стали кидать друг другу сообщения на разные темы. Она спрашивала, почему я рисую только черно-белые комиксы, а цветные картинки не рисую. «Потому», – написал я. Ей этого было недостаточно. Оказывается, у фиолетового цвета сто девяносто шесть оттенков, а я их пропускаю. Потом спросила, есть ли у меня список дел до конца лета. Пока она лежала в больнице, они составляли такие списки. И вообще, больница, – это такое потрясное, по ее словам, место, где в палате лежат балерины, а по ночам ходят инопланетяне. Тут я решился и задал бестактный вопрос, почему она лежала в этой самой больнице. Герда ответила – из-за головы, а если честно, из-за школы. И рассказала, что как-то раз, весной, ей в школе стало ужасно скучно, и она прекратила туда ходить. И придумала причину – кружится голова. Когда голова кружилась третью неделю, Герду отвели к врачу, и врач посоветовал лечь на обследование. И это было интереснее, чем ходить в школу, даже не хотелось выписываться.

Еще Герда спросила, не хочу ли я ее нарисовать, только красками, и обязательно с вишней. Почему, спрашиваю, с вишней? А что тут такого, говорит, есть же «Девочка с персиками».

Наша переписка продолжалась часа два. В конце она спросила, снятся ли мне сны. Вот ей, к примеру, приснилось, что она стоит на сцене и забыла слова. А мне, отвечаю, приснились ирисы Ван Гога. Она решила, что мой сон гораздо гениальнее, и вообще я талантливый. А я зачем-то снова задал бестактный вопрос, почему у нее синие волосы. Она взяла паузу, а потом написала: «Чтобы производить впечатление». Я тоже взял паузу и написал: «У тебя это неплохо получается».

И это было совсем не так, когда у тебя спрашивают домашку или пересылают дурацкие ролики. Это было почти так же, когда рисуешь новый комикс. Захватывает. И не знаешь, что дальше. И завтра хочешь продолжить.