Приходила Рита. Мама рассказала ей про наши репетиции, про мою новую жизнь и новую роль.

– Класс! – выдохнула Рита и зазвенела своими блестящими браслетами. У нее всегда на запястье много тонких и широких колец, и когда она что-то рассказывает, размахивая руками, кольца тихонько позвякивают. – Шекспир – это класс, – повторила она. – А какие у вас будут декорации?

Дело в том, что Рита по образованию дизайнер. Когда она не продает квартиры, она чертит комнаты и расставляет в них мебель. Поэтому, видимо, у нее появилась мысль, что у нас на сцене тоже необходимо расставить стулья и диваны.

– Это какое время? – спрашивает меня.

– Не знаю. Наверное, век шестнадцатый-семнадцатый.

– Наве-е-ерное, – передразнила она. – И где все происходит?

– В Вероне. – Это я запомнил. – Там еще площадь есть, где Ромео Тибальта убил в поединке.

– Верона… Италия.

Рита проговорила это торжественно и строго, после чего замолчала. Как детектив, приступающий к расследованию важного преступления. Что творилось в ее голове в течение двух минут? Она искала в своем невидимом каталоге карточку со словами «Верона, Италия»? Или сортировала диваны, стулья и кресла, выбирая подходящие модели?

– Действие происходит в разных местах, – подсказываю ей я. – В доме у Джульетты, на балу. На площади. У аптекаря. У монаха в келье. А в финале – вообще в склепе с гробами.

– А что с этим делали во времена Шекспира в «Глобусе»? Как они все это на сцене ставили, ты знаешь? – спросила Рита и с достоинством посмотрела на меня.

Ничего такого я не знал, поэтому ждал продолжения. И оно последовало.

– Между прочим, Федор, я тоже занималась в театральной студии. Это было давно, в школе. И даже играла Офелию. Так вот, в «Глобусе» почти не было декораций, нам это рассказывали, – не торопясь, с расстановкой объясняла Рита. – Все было очень условно.

– «Условно» – это как? – спрашиваю.

– Две тысячи?! – это мама переспросила, проводя пальцем по нашим старым лимонным обоям в крапинку. Даже она, человек с радио, этого не знала.

Я тут же открыл «черную коробку». Несколько секунд – и мы втроем уже разглядывали, как выглядел «Глобус» во времена Шекспира. Фотографий, конечно, не было, только рисунки. Сцена с актерами, вокруг нее много людей. Слева и справа – галереи-балконы. Зрители стоят настолько плотно друг к другу, что кажется, там нет воздуха. Но это только кажется. Воздух там был, да еще какой…

Под одним из рисунков я прочитал краткую справку: «Первый шекспировский театр просуществовал недолго, около четырнадцати лет, и сгорел дотла, когда театральная пушка дала осечку, в результате которой воспламенились деревянные балки и соломенная крыша над сценой. В этот раз обошлось без жертв, пламя попало лишь на брюки одного из зрителей, и он быстро потушил огонь».

И мы уставились на выпирающий в зал квадрат сцены, где стоял актер с поднятыми руками.

– Гамлет, наверное, – задумчиво произнесла Рита. – Читает «Быть или не быть?». А рядом стоит Офелия…

– Настоящее искусство, – подтвердила мама, хотя ни Офелии, ни какого-то особого искусства на этом рисунке видно не было.

Я оставил их с «черной коробкой» и рисунками театра «Глобус». Сам ушел к себе. Думаю, Борису бы понравился такой подход к декорациям. У нас тоже не было ни кельи монаха, ни зала в доме Капулетти, ни площади, ни склепа. У нас не было даже шпаг. И все-таки, подумал я с удовольствием, у нас тоже было настоящее искусство.