Борис говорит, что надо выбирать себе не ту роль, которая тебе подходит, а совсем наоборот. Чтобы был рост. То есть если я играю Лоренцо, монаха, придумывающего план спасения влюбленных, значит, я на него не похож. А похож я, к примеру, на вежливого, аккуратного Париса, жениха Джульетты. Пашка, по-моему, очень похож на Ромео. Ему шестнадцать, он хочет быть актером и часто спорит с Борисом.

– Лоренцо должен быть артистичным, – говорит он, намекая на мою вялость. – Ты можешь быть не таким занудным? Он же рискует, спасая их.

Я задумался.

– Наверное, могу, – отвечаю.

– Артистичным, понимаешь? – продолжал он, когда после репетиции мы стояли в парке. – Ну, как этот твой. Бас Ян.

– Бас Ян Адер.

– Во-во.

– А с чего ты взял, что он был артистичным? – спрашиваю.

– Ну а кто будет падать с крыши, чтобы изучить механизм падения? Только артист.

– Или художник, – добавил я.

– Правильно, Лоренцо. – Он засмеялся и хлопнул меня по плечу. – Ничего-ничего, я с тобой поработаю. Будешь лучшим Лоренцо всех времен и народов. Лучше, чем в «Глобусе», будешь, понял?

– Понял.

Я смотрел на то, как сверху плывут облака, и думал про комиксы. Там есть такая штука – текстовый пузырь. Кто-то что-то говорит, и изо рта рисуют облако. В облаке – слова.

Я много чего изучал про комиксы. Про то, что переходы в них бывают разные. Например, от действия к действию: вот только что мы репетировали, а сейчас стоим под облаками.

Или от места к месту: сначала на сцене душного зала со старыми креслами для зрителей, потом – под деревьями, рядом с аллей, где гуляют дети и мамаши с колясками.

Есть еще от объекта к объекту: от Пашкиных кроссовок – к моим синим кедам и обратно.

А на Востоке, в Японии к примеру, показали бы сверху квадрат Дворца пионеров и нас – две точки посреди зеленого. Птицу бы нарисовали на ветке. Какое значение имеет здесь птица? Да никакого. Восток – это состояние. Не важно, что ты делаешь, главное – где ты сейчас по отношению к космосу.

– Смотри сюда, Лоренцо, не отвлекайся, – говорит Пашка. – Сейчас я сделаю «падающую башню». Тебе тоже надо научиться. Пантомима помогает развить артистизм, понял?

– Понял, – отвечаю и смотрю, как он склоняется влево, будто столб толкнули и он пошел в сторону, оставаясь вкопанным в землю. Потом так же вправо.

– Делаешь упор на ноги, прижимаешь руки к телу и качаешься.

Он качался что надо. Казалось, вот-вот упадет, но в критический момент останавливался и начинал «падать» в другую сторону.

– Смотри еще. Вот «птичка». Это легко, смотри. – Он перекрестил руки и стал плавно махать ладонями. – Крылья, понимаешь? Попробуй!

Я попробовал. Крылья у меня получались механическими, как будто их сделали из металла для большой железной птицы. Хотя я следил за Пашкиной «птичкой» и повторял за ним как мог.

– У тебя нервная птица, – говорит, – она так далеко не улетит. Не делай резких движений, ладони двигаются плавно!

Две женщины, проходя мимо, с интересом уставились на «птичек» – мою нервную и плавно летающую Пашкину.

– Не обращай внимания, ты же артист. – Он их тоже заметил. – Пусть смотрят.

А женщины эти, довольно молодые кстати, остановились. Одна из них спрашивает:

– Это пантомима? А «стенку» можете?

Ну, думаю, сейчас он им ответит.

А он – ничего, улыбается.

– Можем, – говорит, – кто же «стенку» не может? – И стал делать «стенку», как будто перед ним не воздух, а стена из настоящего кирпича, и эта стена ему страшно мешает, он даже пробует ее сдвинуть, но ничего не выходит.

– Ого! – засмеялись эти две на аллее. – Класс! – И захлопали.

А рядом пронеслась белка. Она была такой же нервной, как моя «птичка», хоть и не железная.