Канкро, Сицилия. 1992 год.

В комнате маленького глиняного дома пахло лавандой, старой бумагой, свечным воском. И женским заговором. Сквозь витражные окна отражённым отблеском Луны падал теплый свет.

Агата Гримальди, в темном кашемировом пальто, стояла у большого дубового стола, медленно перелистывая папку с фотографиями.

– Я взяла их у брата. Слишком много лиц, у которых нет даже имён. Посмотри! Дети, подростки. – Агата отошла к окну, чтобы сглотнуть ком, не в силах продолжать говорить. На этих чёрно-белых снимках люди смотрели в объектив, как в ледяную прорубь.

Эстер молча поднесла к губам чашку с ромашковым чаем. Её движения были выверены, плавны, отточены годами внутренней дисциплины. Все выдавало в ней манеры. Точно также она когда-то прятала людей, заклеивала их раны, а потом договаривалась с теми, кто не терпел возражений, помогая брату-мафиози вести переговоры.

– Ты так и не рассказала, о чём сегодня говорили на университетском собрании, – тихо произнесла Эстер, не отрывая взгляда от фотографий на столе.

– О будущем, – коротко ответила Агата, – и то, что у этого будущего будет наша фамилия. Неважно, на могильной плите, в свидетельстве о рождении или банковской карте.

Эстер устало усмехнулась. В этой усмешке не было веселья – только ирония женщины, которая слишком хорошо знает цену словам.

– Значит, снова ад? Мы обречены?

Агата оперлась ладонями о стол. Её лицо в свете свечи казалось вырезанным из камня. Глаза были полны темноты. Темноты с намерением. Такая что легко может стать храмом. Или орудием.

– Думаешь, если мы просто уйдём, перестанем быть частью всего этого? Сможем их остановить? – спросила Эстер. – Спрятать детей, уехать, сделать их невидимыми для этого общества?

– Нет. Боюсь их не оградят от происходящего вокруг даже имена ангелов. Наши дети будут вынуждены говорить оружием. И чаще всего оно будет направлено против них.

Повисла пауза. Где-то в глубине комнаты устало пробили полночь часы.

– Месть не научит жить, – добавила Эстер. – Только выживать.

– Я не хочу мстить, Эс! – Агата повернулась к окну. – Если я могу изменить жизнь хоть на крупицу. Я это сделаю. Никто не учит как это. Но и нас никто не учил. Мы действуем по наитию.

На улице скрипнула калитка. Собака заскулила – не от страха, а от чутья. Эстер подняла голову, словно прислушиваясь к дыханию чего-то незримого. Они обе знали, что за дверями этого старого дома, среди олив и ночных сов, уже начали сгущаться тени. Те, что не носят имён, но записывают ошибки, промахи.

– Я не хочу, чтобы мой сын рос с мыслью, что миром правит страх, – тихо проговорила Агата. – Мне нужно кое-что другое. Не революция. Не война. Что-то… еще.

Эстер кивнула.

– Это «третье» должно быть другим. Жестче, но без крови. Иначе мы лишь повторим этот чертов круг. Как наши матери. Как матери наших матерей.

Тишина вновь накрыла комнату. И только треск свечи, будто короткий смешок вселенной, нарушил её.

– Надо, чтобы они боялись. Не нас. А того, что мы знаем. – Голос Агаты снизился до шепота.

Эстер посмотрела на неё. В её глазах впервые за долгое время появился огонь. Не ярость. Не боль. А что-то другое – начало замысла.

– Думаешь, мы справимся?

– Нет, – честно ответила Агата. – Но мы попробуем. Думаю, нам надо начать обо всем этом говорить.

Эстер улыбнулась. Без жалости, без сожаления – с той редкой нежностью, которая бывает у женщин, прошедших через многие испытания:

– Значит, не зря всё это. Пора учиться жить.