А ему всё равно, а ему всё равно,

Для него это пятая ходка.

И как выглядит воля, забыл он давно.

Перерыв между сроком короткий.

Сидя здесь, он мечтал о бескрайних морях

И о новых вольнячьих ботинках.

Но всю жизнь в лагерях проходил в прохарях,

А моря видел лишь на картинках.

И с седой бородой, он в свои шестьдесят

Оставался для всех просто Юркой.

Каждый раз вспоминал свой родной Ленинград,

Хоть этапом пришел с Петербурга.

А ему всё равно, а ему всё равно,

Для него это пятая ходка.

По рассказам текла его жизнь как в кино,

И не верить нам было неловко.

За забором другая страна, Юрка друг,

И житуха другая, дружище.

Ленинград называют давно Петербург,

А на Невском сидеть тебе нищим.

Нам на зло вспоминал Эрмитаж и Кресты,

Невский и белые ночи.

И что сам на Неве разводил он мосты,

Но нам верилось в это не очень.

А ему всё равно, а ему всё равно,

Для него это пятая ходка.

И в свои шестьдесят, всем невзгодам назло,

Лихо он танцевал нам чечётку.

А когда разговор о семье заходил

И о тех, кто нас ждёт за забором,

Закурив сигарету, он нам говорил

О свиданье желанном и скором.

Повидаться приехать за столько-то лет

Сын с детьми и невесткою хочет.

И давился он дымом своих сигарет,

А нам верилось в это не очень.

А ему всё равно, а ему всё равно,

Для него это пятая ходка.

Жаль не понял в свои шестьдесят он одно,

Что последний причал – эта шконка.