Авенирович и зимой, и летом ходил по колонии общего режима ЯГ-13/8 в шапке. Начальник колонии махнул рукой на пенсионера. Что с ним поделаешь? Деду семьдесят лет. Всю свою сознательную жизнь Авенирович провел за колючей проволокой. В молодости был он высок ростом и крут в плечах. Ну, а к старости рост пошел в корень. Кожа одрябла и покрылась сетью морщин. На лице появились синие прожилки, глаза потускнели, зрачки на них стали непонятного цвета. О былой силе напоминали только руки: длинные как у обезьяны, с пальцами крючьями.

Старость не радость. Родни у Авенировича не было. За всё время отсидки в колонии только однажды получил он тоненький конверт. Что было написано в письме, не узнал никто. Авенирович уединился для прочтения за барак в беседку, и больше в его руках никто письма не видел.

Начальника колонии зеки называли Монгол. Почтительно так называли. За раскосые глаза, гортанную речь и крепкие кулаки. Монгол себя чувствовал полновластным хозяином колонии.

Каждое утро он самолично обходил свои владения. Как только его нога в начищенных до блеска сапогах переступала через порог КПП, все знали: хозяин, Монгол идет. Атасники в одну секунду разносили эту неприятную весть по баракам, и зеки прятались кто куда. Главное – не попасться ему на глаза. Если что – прибьет. Кулаки у него здоровые и бить, сволочь, умеет, а, главное – любит.

Все заключенные боялись хозяина, только один Авенирович по неизвестным причинам вел себя с Монголом спокойно, без страха и заискивания. Монгол уважал Авенировича и разрешал ему одному в любое время выходить из локального участка и бродить по зоне, где душа пожелает. Какие между ними были отношения? Знакомы ли они были в юности или что-то роднило их? Каждый зек гадал об этом в силу своего ума и жизненного опыта. Как бы ни мудрили зеки в поисках разгадки, а Авенирович бродил по лагерю зимой и летом в шапке и кирзовых сапогах, что-то нашептывая бледными губами.

В то утро все шло как обычно. Монгол вошел в лагерь через КПП, встал, натянул на руки кожаные перчатки и, заложив руки за спину, медленно двинулся по дорожке к баракам.

Удивительная вещь – осень. Вокруг зоны на много километров раскинулся величавый русский лес. Высоченные сосны и ели окружили лагерь плотным кольцом – никакой охраны не надо. Хуже часовых. Темно-зеленая масса чернела за колючей проволокой, угрюмо покачивая крутыми боками еловых веток. Небольшие и редкие вкрапления золотистых березок и красноватой осины лишь усиливали впечатление непроходимости. Лес стоял угрюмой стеной и пугал зеков своим гудением.

Вот сквозь серые облака мелькнул кусочек солнца, и сразу стало веселее. Природа преобразовалась. Громче запели птицы. В траве застрекотали кузнечики, и прохладный ветерок принес еле ощутимую теплоту. В глубине неба вдруг показался утиный клин. Два десятка птиц равномерно махая крыльями, полетели в теплые края, унося с собой тепло короткого сибирского лета.

Хозяин поднял взгляд к небу и остановился. Утки важно пролетели над лагерем, издавая непонятные, грустные клики.

Авенирович шел навстречу хозяину, изредка задирая голову вверх, провожая птиц взглядом. Монгол рукой подозвал Авенировича. Тот, сутулясь и прихрамывая, подошел к хозяину, и, заложив руки за спину, встал в метре от него. Они посмотрели друг на друга. Монгол улыбнулся открыто и приветливо (что делал чрезвычайно редко), а Авенирович ответил непонятной гримасой морщин на лице.

– Авенирович! – сказал Монгол и сделал шаг навстречу. – Сегодня административная комиссия. Тебя начальник отряда предупредил?

Авенирович мотнул головой.

– Вот и хорошо! На УД О пойдешь. Домой! Хватит тебе, старый, по лагерям мотаться. Через неделю семьдесят стукнет. Мы тут с замполитом помараковали и решили отпустить тебя на УДО. Таких отморозков отпускаем, а тебя сам бог велел. Судья не против. Так что, готовься.

Авенирович опустил голову и тихо ответил:

– Гражданин начальник, против я. Отряднику так и сказал: «Дайте умереть спокойно». Некуда мне идти и незачем. На белом свете один я. Потерпите, может, к весне

сдохну. Похороните за забором и ладно.

– Ты давай, старый, не дури, – прервал его Монгол. – Слышал я уже твои бредни. Государство прощает тебе часть срока отбывания наказания. Если хочешь помирать, то помирай на воле. Звери и те уходят помирать от своего дома. Так и ты, не цепляйся за тюрьму. На волю. И слушать не хочу. Решили – и всё. И молчи, не перечь, терпеть не могу, когда спорят со мной. Суд через неделю. Я решил тебе праздник на день рождения сделать, а ты нос воротишь. Ишь… дайте умереть по весне. Много очень хочешь. Не ты решаешь, где умереть тебе, а я! Понял!?? Топай себе потихоньку.

Монгол обошел старика и двинулся к баракам. Настроение у него явно испортилось. Авенирович опустил голову и заспешил в другую сторону. Было у него любимое место в лагере. Береза. Стояла она одна одинешенька среди бараков, и никто ее до сих пор не спилил. Хотя все остальные деревья давно срубили под корень. В целях безопасности.

Подойдя к высокой березе, Авенирович сел к стволу и заплакал. Слезы текли по его морщинам, а он не замечал их. Плакал он молча и тягостно. Изредка дергались плечи, и по телу пробегала едва заметная судорога. О чем плакал старик, любому человеку в зоне было ясно.

Косяк птиц скрылся в облаках, солнце спряталось за темную тучу, потянуло сыростью и холодом. Осень брала своё.

Рык хозяина колонии разносился по баракам до самого обеда. Много раз его крепкий кулак проходился по челюстям нерадивых зеков, случайно попавшихся под руку. Только построение на обед успокоило «настоящего полковника».

Только когда устали у хозяина руки, он бодрым шагом прошел мимо березы с сидящим под ней дедом Авенировичем. Быстро прошел, глядя себе под ноги. Как только дверь КПП захлопнулась за хозяином, по лагерю разнесся дружный вздох контролеров и заключенных. Народ повеселел и почти вприпрыжку бежал на построение. Обед – дело святое.

Весть о том, что Авенировича отпускают по УД О, быстро облетела лагерь. В бараке все, кто его знал и не знал, принялись дружно подходить к нему и, похлопав по плечу, подбадривать:

– Молодец, Авенирович, держись, скоро будешь свободным.

Авенирович не возражал. Он терпеливо сносил поздравления и похлопывания по плечу. У него был вагон времени – неделя, всю неделю Авенирович собирался. Как старый, закаленный зек, он педантично разложил свой нехитрый скарб. Сходил в каптерку к завхозу, выпросил у него почти новую сумку. Все свои вещи разложил аккуратно по своим местам, по пакетикам и кармашкам. Смотрящий за бараком зек по кличке Банка насыпал ему в пакет крупнолистового чая, дешевых карамелек, дал блок фильтровых сигарет и тридцать пачек «Примы». Братва сделала свой подгон. Чтобы уважить старого зека, выделили с общака пару трусов, носки, новый спортивный костюм и практически новую болоньевую куртку. Нашли даже войлочные ботинки. Правда, размер был великоват, но, как рассудили зеки, Авенирович подсунет под носок ватку или бумагу и будет топать в них до самой смерти.

Для Авенировича неделя прошла быстро, настал день его рождения. Дневальный вызвал Авенировича на суд. Монгол не обманул старика. В день его семидесятилетия должно было состояться условно-досрочное освобождение. Хозяин был упрямый мужик. Раз обещал – сделает. Лоб расшибет, а сделает. Не сомневался в своём освобождении и Авенирович. Только идти ему на свободе было некуда. Вообще некуда. Просто некуда и всё!

Попав молодым парнем на первые три года в колонию, Авенирович думал, что он случайно попал в тюрьму, а главное, ненадолго. Засосала тюремная неволя. Пролетели года, и оглянуться не успел, как всю жизнь так и просидел за решеткой. На волю выходил, как в отпуск, попить, погулять, покуролесить и опять в лагерь, на железную шконку.

На этот раз отсидка действительно была последней. Авенирович это понял своим нутром. Не объяснить почему. Где-то в душе засела мысль, что это последний его срок. Авенирович привык доверять своей душе. Значит, последний, а если последний, то на земле он больше Богу не нужен. Пора собираться на небеса. Это конец…

Была еще одна последняя надежда у старого зека. Надежда на судью. Вдруг оставит его в лагере доживать свои последние дни. Именно поэтому терпел Авенирович поздравления. Именно поэтому дал собрать себе баул с общака. Пусть ребята проявляют арестантскую солидарность. Он-то знал, что на воле для него жизни нет. Не его это, не его. Шел Авенирович в штаб, и душа его ныла. Нес в себе он последнюю надежду. Вдруг откажет судья в условно-досрочном освобождении, вдруг даст ему пожить еще чуть-чуть. Даст проводить грустную осень, суровую морозную зиму и встретить весну, а летом можно и на погост лагерный. Могилку ребята отроют, а отпевать его не надо. Всю жизнь в бога не верил. В судьбу верил, в удачу верил, а в бога нет. Теперь вот на судью надежда.

Зря надеялся Авенирович. Крепко прихвачено у хозяина. Только зашел он в кабинет начальника, как понял – отпустят. Этот судья отпустит. За столом сидел упитанный мужик с красной рожей и такими же глазами. Видимо с Монголом они уже успели пропустить по стакану. Оба сидели довольные собой и встретили деда как родного. Авенирович хотел было вставить пару слов, но его и слушать не стали. Судья наморщил нос для солидности и, прервав Авенировича, зачитал готовое решение: «Освободить условно-досрочно».

Хозяин тут же поздравил деда и вручил ему бумаги. Девушка из спецчасти выдала ему деньги на дорогу, пенсионные, что скопились за время отбывания наказания, и через час он уже стоял в тройнике на выходе. Щёлкнул замок, и железная дверь открылась. Произошло это так просто и так буднично, что Авенирович едва не потерял сознание. Он сделал робкий шаг на волю, а выйдя, покачнулся.

Осенний ветер ударил ему в лицо мелким секущим дождём, но словно одумавшись, тут же перестал. Авенирович спустился с крыльца штаба и присел на скамеечку. Сколько он сидел, он не знал. Под конец рабочей смены пятачок перед штабом забурлил. Вольнонаемные и охранники с контролерами дружно, ровно в пять часов намылились по домам. Оказывается, почти все знали его в лицо и каждый считал свои долгом подойти к нему и похлопать по плечу и произнести дежурные, одинаковые, будто выписанные под копирку, слова о свободе и о новой жизни. Авенирович кивал, тихо улыбался, а в голове как дятел стучала мысль:

– Какая новая жизнь? Какая свобода? Зачем мне всё это?

В половине шестого движуха утихла. Авенирович не стал шевелиться. Скамейка под его ватными штанами согрелась. Новые спортивные брюки приятно облегали его старческое костлявое тело, создавая ощущение незнакомого доселе комфорта.

Зачем нарушать тишину и покой? Авенирович наклонил голову и заснул.

Последнее видение, посетившее его, было стаей гусей, недавно пролетевшей над зоной. Птицы, напрягая крылья, стремились как можно быстрее покинуть остывающую тайгу, направляясь туда, где светит солнце, пахнут магнолии и в воде столько еды и тепла.

В семь утра автобус с работниками колонии лихо тормознул у крыльца штаба. Молодежь высыпала из обеих дверей автобуса и, смеясь и заигрывая друг с другом, направилась к тройнику. На скамеечке также тихо сидел дед Авенирович.

– Смотрите, – крикнули в толпе, – дед Авенирович так и сидит здесь. Всю ночь, что ли, просидел?

Начальник спецчасти вышел их ряда идущих военных и направился к старику. Он потрепал его за плечо и тихо сказал:

– Эй, старый! Вставай! Замерз, небось. В автобус садись, он тебя бесплатно до города довезет. Чего сидишь тут?

Как только рука начальника спецчасти отошла от плеча, тело упало на скамейку. Дед Авенирович был мертв. Вокруг сразу образовалась толпа. Все заохали, завздыхали, а чей-то женский голос тихо произнес:

– Отмаялся, бедолага. Господь прибрал к себе. Так видно ему угодно.

Из тучки выглянул луч света и ослепил стоящих возле тела людей. На какое-то мгновение им показалось, что над головой деда Авенировича вспыхнуло облачко и тут же рассеялось по воздуху.