Хасанша был единственным ребенком в семье Яныбая. И, как бывает часто в таких случаях, его любили, баловали, потакали всяким капризам и прихотям. «Наследник мой растет, — горделиво говорил Яныбай. — Опора моя и надежда!» А жене приказывал, когда та пыталась хоть как-то воспитывать ребенка: «Не троясь джигита, пусть вольным растет, как орел! Не бабье дело учить мужчину, он и сам наберется ума-разума!» А что могла сделать мать, когда муж всегда при сыне ее унижал и ни во что не ставил? И Хасанша, к радости отца, вскоре стал махать кулачками на свою мать и хмуриться, капризно надув пухлые губы…
Семья Яныбая была одной из самых зажиточных в ауле. Яныбай не трудился в колхозе, он занимался торговлей, вернее, скупкой кож. Дело выгодное и прибыльное. Он числился заготовителем районной конторы, разъезжал по аулам, скота у людей было много, каждый крестьянин, особенно осенью, когда резали скотину, стремился сбыть кожу, а цены на них устанавливал Яныбай. В его доме стояли никелированные кровати с железной пружинной сеткой, привезенные из города, вызывая зависть у многих женщин, на полу и на стенах — дорогие ковры. У малыша — много городских игрушек, которые скоро надоедали ему, он их разбирал, ломал и выбрасывал.
Хасанша как-то незаметно брал власть в доме. Сначала он своего добивался неистовым ревом, бился о стенку головой, катался по полу. Потом, повзрослев, научился пользоваться слепой любовью отца, ластился к нему, зная и веря, что тот простит любые его проделки.
Что делалось с Хасаншой, как он формировался, видел весь аул. Соседи не раз говорили Яныбаю, что надо учить уму-разуму сынка, пока тот еще мал, пока тот лежит поперек кровати, а не вдоль ее. Но Яныбай лишь усмехался в ответ, а порой и грубо обрывал незадачливого сердобольного советчика.
Хасанша расцветал, как буйно растет на ухоженной земле дикий куст, не знающий никаких препятствий и ограничений. В тринадцать лет он узнал вкус водки, пристрастился к курению, да и к девушкам начал проявлять откровенный интерес значительно раньше своих сверстников. И надо было тому случиться, что Хасанша, как говорится, «положил глаз» на Сайду.
Сайда была девушка хоть куда. Веселая, насмешливая, большие глаза, словно спелые вишни, а на щеках с ямочками — огненный румянец. А какие у нее были длинные косы! Бывало, как войдет в круг, как начнет плясать, толстые косы от пояса во все стороны разлетаются. А она знай себе самозабвенно и плавно кружится да без устали притопывает, лихо отбивает дробь каблучками. Многим парням в ауле она нравилась, но сама Сайда почему-то выбрала именно его, Хасаншу. Чем он ее привлек, чем заворожил девичье сердце, осталось неразгаданной тайной. Но их часто стали видеть вдвоем, Хасанша провожал ее с гулянок.
Но дружба между Хасаншой и Сайдой зашла слишком далеко. Парень добился своего и, как бывает в таких случаях, попытался увильнуть, нырнуть в кусты. Между Сайдой и Хасаншой произошло объяснение. Сайда плакала. Хасанша пытался было успокоить девушку, клятвенно божился и обещал «быть рядом с ней до самой гробовой доски…»
Так случилось, что невольным свидетелем их тайного свидания оказался именно Сарьян Мирхалитов. Это было во время сенокоса. Работали в тот день, знойный и душный, до позднего вечера. Травы тогда выдались высокие, сочные. Мужчины и парни без устали косили, а женщины и девушки орудовали граблями, ворошили на солнце свежее сено, сгребали его. Лишь поздно вечером, когда взошла луна, люди угомонились. После сытого ужина располагались на ночлег. Сарьян с друзьями пошел искупаться к реке, стаскивая на ходу полотняную, задубевшую от пота рубаху.
Вода была теплой и нежной. Сарьян купался дольше всех. Ребята, устав его звать, махнули рукой и ушли. Как-никак, а с рассветом надо опять браться за работу. А Сарьяну, как обычно, хотелось еще поплавать. Он то яростно работал руками, стремительно переплывая реку, то, расслабившись, ложился на спину и отдавался во власть слабого течения, плыл вниз, любуясь бездонным темным небом, усеянным звездами. Вода унесла его далеко. Сарьян выбрался на песчаный берег и медленно побрел назад. Он тихо ступал босыми ногами по воде и думал о своем будущем, которое казалось, как и любому молодому и здоровому парню, светлым и радужным. И совершенно случайно услышал приглушенные голоса. Они раздавались где-то поблизости. Кто же это может быть? Сарьян подошел к прибрежному кусту. В лунном свете на лугу возвышался небольшой стог. Кто-то тихо всхлипывал. Говоривших не было видно, но Сарьян узнал их по голосам.
— Как же я буду… Как же буду дальше жить… Затяжелела я…
— Значит, не веришь?.. Значит, не веришь, да?..
— Ты уже сколько раз обещал…
— Обещал — значит, выполню!.. Не заставлять же тебя поверить моим словам под палкою…
То, что это было Хасанша, сомнений не было. Только Хасанша один в деревне слегка картавил. А вот то, что девушка была Сайда, Сарьян сразу и не поверил. Но, прислушавшись, узнал ее голос. У него сжалось сердце. Так вот, оказывается, как далеко зашла их дружба! Тайна перестала быть тайной. Сарьян стал невольным свидетелем их нелегкого объяснения. Ему хотелось тут же выйти из своего укрытия и встать на защиту оскорбленной девушки. Кулаки сжались сами собой.
Сарьян и Хасанша росли на одной улице. Как водится в детстве, и дрались, и мирились, но особенной симпатии друг к другу не питали. Хасанша всегда как-то незаметно брал верх, то умело выкручивался, то ускользал от наказания. К тому же он и одевался лучше, носил нарядные брюки, привезенные из города, и синий пиджак в полоску. А потом хвастался новеньким велосипедом. Одним словом, между ним и Сарьяном ничего общего не было. И теперь… Сарьяну было жаль Сайду. Но чем он мог ей помочь? Избить Хасаншу? Но что это даст? Что изменит?.. Он сдержал себя. Только заскрипел зубами. «Ну, Хасанша, только посмей обидеть, только посмей нарушить свое обещание, — зло подумал Сарьян, тихо и неслышно удаляясь от стога. — В лепешку превращу, с землей смешаю!»
А ночь стояла ясная, луна заливала серебристым светом луга, ближний лес и дальние горы. Где-то в глубине леса глухо подавала голос сова, слышалось пофыркивание стреноженных коней, пасшихся неподалеку, сонно попискивали во ржи перепелки. На полевом стане уже давно было тихо, сельчане спали, лишь кто-то бодрствовал у костра. Сарьян узнал деда Ульмаскула-агай. Тот смотрел на огни костра, думал о чем-то своем.
Сарьян, минуя полевой стан, направился к своему стогу. Здесь он всегда располагался на ночлег. Свежее сено пахло душисто и терпко. Но на этот раз Сарьян долго не мог уснуть. В ушах слышались торопливые слова Хасанши и всхлипывание Сайды. Сарьян хотел ей помочь и не знал, как это сделать. Сон незаметно обволакивал его. Засыпая, Сарьян смутно услышал, как кто-то еще подошел к его стогу и расположился по другую сторону. Смахнуть сон, проснуться, встать и прогнать нежданного соседа у Сарьяна не хватило сил. Ему было все равно. Места всем хватит. Кажется, он услышал и чье-то всхлипывание. Кто-то плакал. Но разобраться уже не мог, то ли это было наяву, то ли во сне. Сарьян глубже зарылся в сено, укрылся стареньким пиджаком. Приятно гудели натруженные руки, ныла спина, и сон окончательно сморил его.
А в тихий предрассветный час, когда день еще не народился, около стога появились людские тени. Две женские и одна мужская. Было видно, что они разыскивают кого-то. Если бы Сарьян проснулся, поднял голову, он сразу бы опознал Хасаншу. Но Сарьян спал, спала и Сайда.
Хасанша приблизился, женщины робко шли за ним. Вдруг Хасанша словно бы споткнулся, остановился и поманил к себе женщин. Вытянутой рукой указал наверх, где находился Сарьян, потом на Сайду, что свернулась калачиком сбоку стога, торжествующе зашипел:
— Убедились сами? Видели, с кем спит наша красавица!
Послышались вздохи и причитания:
— Господи, стыд-то какой!
— Кто мог бы подумать, а!
Долго, наверно, доносился бы их шепоток, если бы неподалеку, из-за ближайшего стога, не послышалось сонное покашливание. Хасанша с женщинами растворились в темноте.
На следующий день все с каким-то особым любопытством посматривали на Сарьяна и Сайду, ничего, кстати, и не подозревавших. А в аул победно летела сплетня.
В конце концов, сплетню разнесли по всей округе. Но удивительное дело, Сарьян на все ехидные вопросы и намеки отвечал:
— А чем плоха Сайда? Побольше бы таких!
В Кайынлыкуле любили Сайду. Уважительная, незлобивая. А как звонко и задорно она смеялась. Самозабвенно откидывала назад голову и заливалась так, что выступали слезинки на глазах. И долго потом не могла отдышаться. Все знали, если где-то поют, веселятся девчата, Сайда непременно там.
— Все смеешься, девка, смотри, как бы плакать не пришлось, — предупреждали ее подруги…
И как в воду смотрели: как-то сразу потускнели блестящие глаза Сайды, изменилась она. Да и походка стала другой: пугливой, осторожной, чуть вперевалку. Всем стала ясна причина… Сайда от стыда отсиживалась дома. На все вопросы мотала головой:
— Уйдите все… При чем здесь Сарьян? Что вы на самом-то деле!..
Деревня гудела растревоженным ульем. Кое-кто демонстративно отвернулся от Сарьяна. Это, впрочем, его особенно не трогало. Он и не подозревал о той черной тени, которая легла на него.
И однажды…
Сарьян, стоя на вершине скирды, сбрасывал вниз снопы. В это время, сложив руки на груди, а ноги положив на руль, с шиком подъехал на велосипеде Хасанша. Объехав вокруг скирды, он прислонил к ней велосипед и, задрав голову, в упор, вызывающе нахально посмотрел на Сарьяна. Когда их взгляды встретились, Хасанша многозначительно хмыкнул и кивком головы показал на работавшую неподалеку Сайду, которая подавала снопы машинисту молотилки. Покачал головой и сделал выразительное округлое движение руками у живота. И вновь покачал головой, как бы говоря: мол, и бессовестный же ты, парень, дело сделал — и в кусты. А потом демонстративно закурил дорогую папиросу.
Сарьян вспыхнул, как ворох хвороста в печи. В одно мгновение ему многое стало ясным, и взгляды, и намеки. Так вот оно что? Хасанша свою вину сваливает на него.
— Сволочь… — Сарьян не выдержал и, в ярости не помня себя, с силой швырнул вилы. Хасанша едва успел отпрянуть в сторону. Вилы, глухо тинькнув, воткнулись в землю. Хасанша, забыв про велосипед, бросился бежать.
— Стой, гад! — Сарьян скользнул вниз со скирды, вырвал вилы и помчался за обезумевшим от страха парнем. Догнал и черенком вил с силой прижал его к необмолотой скирде пшеницы.
— Ты с ума… с ума сошел… Пусти-и!.. — не своим голосом заорал Хасанша. — Помогите-е! Помоги-и!..
Его крик подхватила самая горластая баба Кайынлыкула:
— Убивают, люди-и! Убивают Хасаншу!..
С тока, бросив работу, бежали встревоженные люди, не понимая, собственно, в чем дело.
— Слушай, иуда! Подлая твоя душа! — Сарьян угрожающе направил сверкающие зубья вил прямо в горло побелевшего, как мел, Хасанши. — Свалил свою вину на меня и радуешься? Обманул такую девушку — и в сторону? Ну, живо, свинья ты грязная, признавайся — кто отец ребенка? Я или ты! Ну?! Говори при людях!
— Я… я виноват…
— Громче!
— Я… я виноват.
Сарьян убрал вилы. В них с плачем вцепилась Сайда.
— Не трогай его! Не трогай!
— Я виноват… свалил на Сарьяна… — бормотал Хасанша, не смея поднять глаз. Люди удивленно смотрели на него.
— Бери тогда в жены ее! — раздались голоса. — А то нашкодил, как блудливый кот, — и в подпол!
— Если Сайда еще согласится!..
Но та, обняв Хасаншу, плакала навзрыд, со страхом поглядывая на еще свирепого Сарьяна. Он же, взяв вилы, с силой запустил их на ту самую скирду, на которой только что работал. Описав крутую дугу, они впились в ее взъерошенный бок. А Хасанша, опасливо оглядываясь на Сарьяна, взял за руку всхлипывающую Сайду и направился к деревне, забыв о валявшемся неподалеку велосипеде.
Сторож тока Ульмаскул-бабай покачал головой:
— Дай тебе бог, доченька, без слез прожить в том доме. Дурная, шалопутная у них вся семейка. Что сам старый бес Яныбай, что его балбес, прости меня господи…
И долго грустными глазами провожал удалявшуюся пару. И только потом повернулся к Сарьяну:
— Горяч же ты, джигит. А если бы насмерть прибил?
— Одной гадостью на свете меньше было бы…
— Горазд ты чужими жизнями распоряжаться. Эх ты, несмышленый!
Мать Хасанши, услышав об обещании сына жениться на Сайде, словно взбеленилась:
— Ноги ее не будет в моем доме, пока я жива! Прижила с кем-то ребенка и теперь на шею моему сыну вешается!
Долго она еще бесновалась, несмотря на увещевания соседей. Потом сдалась.
— Ой, аллах! За какие грехи нас наказываешь! — долго причитала она, то и дело падая на кушетку. — Воистину говорят: гору можно обойти, а судьбу — нет. Чему быть, того не миновать…
Так Сайда неожиданно для себя, вернее, вынужденно, пошла в семью Яныбаевых… Но вся деревня словно договорилась не замечать их, все обходили их усадьбу. И месяца через два после памятного случая на току Яныбаевы, продав дом, подались в Уфу…
Сарьян долго и много думал о последних событиях. Нет, он не раскаивался в собственной горячности, хотя в припадке ярости мог уложить Хасаншу насмерть… Сайда до отъезда почти не показывалась на улице, добровольно став затворницей.
Думал Сарьян и о Хасанше. Первый урок открытой человеческой подлости подействовал на него угнетающе. Он впервые почувствовал, что подлость всегда напориста, нахальна и нередко оказывается победительницей, если вовремя ей не преградить путь, если хорошенько не проучить ее в решительный момент. Жизнь открывалась перед Сарьяном во всей своей сложности.
Мир для Сарьяна в детстве определялся расстоянием от родного дома до зыбкой линии горизонта. Дальше его фантазия оказывалась бессильной. Что там, за ним, вон за той синей зубчатой кромкой леса?.. А потом открывшаяся ему беспредельность мира даже немного пугала. Как объять все разумом, как постичь неохватность бесконечной жизни, эту пестроту человеческих судеб, счастье мирного покоя, печаль разлук, трагедию войн, пестроту событий?..
Парень взрослел, и беспредельный мир, окружающий его, становился понятным, доступным. Ему, Сарьяну, открывались сложные в своей простоте обыденные законы жизни. Он познал радость первой любви и радость счастливого труда. И сам не замечал, как находит ответы на некоторые из извечных вопросов. Жил он действительно взахлеб, жадно впитывая новизну, которую неизбежно несет в себе каждый будничный день.
В один из вечеров, возвращаясь домой, Сарьян, почувствовал жажду, решил зайти в пивную. Народу было немного. Взяв два бокала «жигулевского», Сарьян примостился за угловым мраморным столиком. Его соседом оказался короткошеий толстяк с широким отечным лицом. Судя по тому, как надсадно он дышал, его мучила еще и одышка. Несмотря на духоту, толстяк пил с «прицепом» — добавлял в пиво водку. Сарьян, не обращая на него внимания, залпом осушил бокал.
— Эх, молодо-зелено! — вздохнул сосед. — Разве пиво так пьют? — И тут же потянулся к его бокалу с бутылкой. — Плеснуть?
Сарьян торопливо прикрыл бокал ладонью:
— Нет-нет, агай, я так не привык.
— Воля твоя, — пожал тот массивными плечами. — Я б не отказался. Хотя… у тебя своя философия, у меня — своя. Будь здоров!
Меньше всего Сарьян был расположен разговаривать с кем-либо, а с этим типом в особенности. От своих забот трещала голова. Но уж очень забавным показался ему этот толстяк со своей «философией».
— Я вас где-то видел, агай. А вот где — не припомню, хоть убей.
— Заведующий я.
— Во-он как…
— Может, когда я завхозом был, виделись? Или когда я еще завмагом работал? Или завстоловой? Э-э, парень, кем только за свои пятьдесят лет побывать не пришлось!
— А сейчас что поделываете?
— Сейчас?.. Хм… Только что ушел с должности завгаража и, вот видишь, судьба в эту пивнушку забросила, ха-ха!
— Но часто ли вот так… с места на место? Или привычка?
Толстяк поднял голову, покряхтел, стараясь поудобнее опереться локтями на стол. Казалось, он вот-вот ответит на вопрос Сарьяна. Но нежелание вот так сразу разговориться с незнакомым парнем все же победило.
— Да выпей ты, — он протянул стакан Сарьяну. — Что ж это за разговор насухую. Смешай, ничего страшного!
— Я так не пью, агай, не привык — и все. Да и голова потом разваливаться будет, знаю. Какой смысл?
— Смысл, смысл… Жить надо как люди, а потом над смыслом голову ломать. Если, к примеру, тебе жрать нечего, ты о смысле не вспомнишь. Вот ты, парень, зачем вообще живешь на свете, если на то пошло?
— На этот вопрос просто не ответишь.
— А все ж-таки?
— Ну… чтобы цель была какая-то, чтобы жить с людьми как с людьми. Да мало ли…
— Вот-вот! — Смех толстяка прозвучал откровенно издевательски. — Знавал я таких… романтиков. Живет возле меня один одноногий. Вторую потерял где-то у озера Хасан. Все его Васькой кличут. А фамилия чудная, навроде как фруктовая. То ли Вишняев, то ли Вишняков. Ладно, в конце концов, что в лоб, что по лбу. Этот хромой вечно среди людей-друзей, никогда хмурым не видел его. — Толстяк мельком, но внимательно взглянул на Сарьяна, словно проверяя, какое впечатление он на него производит, и продолжал: — И подумал я: с чего это человеку весело на свете живется, если он на одной ноге култыхает? Любопытно мне стало. Собрался как-то и пошел прямо к нему домой. Подхожу к дверям и слышу шум-гам. Ну, думаю, друг, и ты весело жить любишь. Вон как разгулялись! И что ж ты думаешь? Этот чудила, оказывается, собрал детишек со всех окрестных дворов и ремонтирует им обувь. А плата такая: тот, чью обувку чинит, должен ему или стишок прочитать, или песенку спеть, сказку рассказать…
— Молодец, — вставил Сарьян. — Просто молодец!..
Тот с некоторым недоумением посмотрел на него: «Шутит, что ли? Вроде, нет». Сделав это заключение, заведующий продолжал:
— У тебя своя философия, у меня — своя. Кому, как говорится, поп, а кому попадья. Мне попадья по душе, например. А у хромого, между прочим, ничего завидного в квартире нет. Книги, журналы, инструменты разные. Спрашивается, что ж тут интересного?
Он трубно высморкался.
— А есть другая жизнь, другие люди. Эти, брат ты мой, крепко жизнь за рога держат.
— Интересно… — вежливо сказал Сарьян.
— Вот мой дальний родственничек, Яныбай. Вот живет так живет! Что ни день — то гости, водка, коньяк рекой. Не дом, а божий храм — чего только нет. Не-ет, что ни говори, а сыто, в свое удовольствие пожить право имеем, Советская власть за это не преследует…
«Не о Хасанше ли он говорит?! — насторожился Сарьян. — Уж больно все похоже».
— А у супружницы его не жизнь, а малина! — подмигнул он. — Когда к ним ни, приди — бражка в бочонке играет-пенится. А в буфете кое-что и получше найдется. И детей нет, кроме Хасанши. Ну, этот деятель десятерых стоит…
«Ясно. Значит, этот тип тесно связан с Хасаншой. А впрочем, чего ж тут удивительного? Рыбак рыбака видит издалека».
— А как вы, агай, довольны своей жизнью?
— А на что ж мне жаловаться? Живу тихо, никому не мешаю, мне тоже. Дела свои делаю по доброму согласию. Вот и не дают пропасть друзья, если бывает, что и ошибусь маленько.
— И прошедших лет нисколько не жаль?
— А чего их жалеть? Все мы гости на этой земле. Так уж это устроено, и не нам дано переделать. Ел и пил вволю, и баб хватало. Вот и сейчас пью — и никто меня не упрекнет.
Сарьян пригубил пиво.
— Не густо у вас насчет хорошего в жизни. Прямо скажу, даже вспомнить не о чем.
Заведующий пристально взглянул на Сарьяна. Его и без того маленькие глазки превратились в щелочки.
— Стоишь и думаешь: чистый обыватель перед тобой, да? А где была твоя благодетель в те голодные годы, когда люди подыхали? Я, я, Афлетун, помогал им мукой, от смерти спасал, понял?
— Да, конечно…
— А вы в благородство, в высокие идеи играете. А случись что — чем брюхо набьете? Ко мне, к таким, как я, побежите!
— Ну, мне пора, агай.
— Постой. А что такое, по-твоему, обыватель?
— А это ваш вылитый портрет, агай!
Толстяк поперхнулся. Не глядя на него, Сарьян вышел из пивной. Легкий ветерок, потянувший с реки, пахнул в лицо.
Шагая к дому, Сарьян с каким-то недоумением качал головой: «Ничего себе философия. Ай да дядька!..»
И только сейчас до него стал доходить истинный смысл слов «быть рабом вещей». Значит, Хасанша живет такой же жизнью… И Сайда… Бедная Сайда. Это ей-то, с независимым и самолюбивым характером. Сумеет ли вырваться?..
Так Сарьян спрашивал и не мог найти ответа.