– Что ты строишь из себя, Надь? Беги замуж, пока зовут! – кипятилась мать. – Женька – нормальный парень, ну, не Аполлон, но в твоем положении уже не до выбора.

Надя с обидой оторвала взгляд от окна. Там юные листья берез испуганно трепетали от первого знакомства с сильным ветром. Подбоченясь, она тоже оскорбленно затрепетала ресницами:

– А что не так с моим положением, мама?!

Ольга Викторовна приспустила очки и внимательно посмотрела на дочь, словно оценивая ее на предмет адекватности.

– Во-первых, у тебя ребенок, не знающий, кто его отец, а во-вторых… – мать вздохнула, вынужденная говорить откровенно, – ну, не красавица ты у меня, не цепляешь. И посмотри на свою попу – у меня в жизни такой не было.

– Мама, у тебя она больше!

– Чушь! У меня все пропорционально, а ты… – она жалостливо сморщилась, – хрюшоночек ты мой ненаглядный.

Надя со звоном бросила на стол чайную ложку и направилась к двери.

– Ну, не злись, я же как лучше хочу. О! О! Сразу взбрыкивать копытами! Это мы умеем! Да ты хоть раз мать послушай!

Надя, еле сдерживая слезы, прошла в гостиную и села перед телевизором. На ковре дочь строила замки из кубиков. Ольга Викторовна чувствовала за собой неясную вину, хотя ощущение своей правоты было сильнее. Сколько можно ждать принца? Товар явно залежался на полке.

– Ты просто посмотри правде в глаза, дочь. – Она заботливо похлопала Надю по колену, но та откинула материнскую руку. – Тебе уже двадцать два, а Женя – парень работящий, домовитый. Ну и что, что ему за тридцать! Это не возраст! Будете жить тихо-мирно, у него своя квартира, от бабки досталась.

– Нет!

– Почему?!

– Не люблю я его!

– А папаню Маруськиного любила? Где он теперь, а? Кирилла, такого парня упустила… Э-э-эх-х! Беспутная!

Кирилл… Видела Надя его вчера – с невестой прохаживался. «Убери! Нагуляла!» – сказал он ей, придя из армии, и не согласился даже взглянуть на дочь. От воспоминания слезы вырвались из Надиных глаз, как дикие птицы из клетки: побежали без оглядки по щекам и горечью растворились на губах. Мать ничего не заметила и продолжила:

– А мне, думаешь, легко было Маруську поднимать? Ты-то где была? По учебам ездила! То пятое, то десятое, а ребенок все на мне! А я, может, тоже хочу личной жизнью заняться, чай, не старуха еще.

– Знаешь что, мама! Скоро твоим мучениям придет конец!

– Согласишься? За Евгения? – с придыханием, приготовившись радоваться, вымолвила Ольга Викторовна.

– Да иди ты… сама за него! Нет. В понедельник огласят распределения. Куда отправят меня, туда и поеду.

– Одна?! А вдруг в глушь?

– Можно подумать, есть другие варианты!

– А Маруся?

– Со мной.

– Ни за что! Она моя, я ее вырастила своими руками! Марусенька, счастье мое!

Молодая бабушка плюхнулась на колени перед ошарашенной внучкой и чуть не задушила в мощных объятьях. По актерскому таланту Ольги Викторовны давно плакал театр.

Утром понедельника Надя отправилась в училище. Плотный, влажный туман сжирал все, что было выше третьего этажа. Он закусывал молодыми цветами с клумб и противной моросью оседал у Нади на щеках. Кирилл часто встречал ее именно здесь, в цветнике между домами. Месяц ухаживаний пролетел быстро… Его призвали. Кирилл обещал, что они поженятся, как только он вернется, говорил, что не представляет жизни без нее.

Все случилось в день перед его отъездом.

– Так я у тебя не первый?

Разочарование, горькое, неистребимое, как плесень, наползло на его лицо. Он оделся, Надя осталась лежать, стыдливо прикрываясь покрывалом.

– Как это, Кирюш? Первый…

– Ну, не знаю… – он отвернулся. – Крови-то нет.

– Так это… не обязательно.

– Да расскажи мне. Раньше только так и проверяли честность девушки. Признайся уж!

Надя с трудом переборола слезы.

– Не было никого! Клянусь!

Кирилл угукнул. Вышел. А потом… Наладилось. Писали письма. Выяснилось, что Надя залетела. Кирилл уговорил ее оставить ребенка. Она родила через восемь месяцев, да девочка была до того крепкая, что невольно возникали сомнения в степени ее недоношенности. И Кирилл сказал: «Не моя. До меня нагуляла». Надя захлебнулась словами, не стала даже спорить. Не любовь это! И чиркнула в ответ три слова на тетрадном листе: «Да! Не твоя!»

Пусть, пусть ему тоже будет больно!

Надя поднялась на второй этаж училища, в котором она получила профессию фельдшера. Ребята волнуются, а отличники уже довольны – им достались лучшие места. Так… Куда же распределили Надю?

– Приморский край! – Ольга Викторовна театрально упала на стул и замахала перед лицом салфеткой. – Это же дикая Сибирь!

– Это Дальний Восток, мам, – с болезненным злорадством поправила ее Надя.

– Все равно что Магадан! За что они тебя так невзлюбили? А, может, ты двоечницей была? Покажи свой диплом!

– Пожалуйста! – Надя бросила перед матерью диплом с выпиской оценок. – Средненько, мам. Без звезд.

– В такую глушь везти ребенка! Тебе жилье предоставят?

– Да… Я тут подумала: может, Маруся на первое время останется с тобой?

Ольгу Викторовну словно укололи тысячью иголок. И куда подевалась вся театральность?

– Со мной?

Ее глаза забегали по рукам, по стенам, по шкафу, в котором висело новое платье – ради Ивана Матвеевича куплено, он звал ее в театр.

– Разве я мало?.. Разве мало сделала для вас?

– Да пошутила я, мам! – сжалилась Надя и хлопнула Ольгу Викторовну по стройной спине. – Сами справимся, пора уж!

Из круглого оконца Надя с волнением смотрела на отъезжающий трап. Все, назад пути нет. Что же ты за зверь такой – Дальний Восток? Там нехоженые сопки и закаленные мысы далеких полуостровов. Там воздух морской, оживляющий. И восхитительный, сладкий запах диких пионов в тихом лесу, что и пугает, и влюбляет в себя, и манит… Но все это Наде только предстоит увидеть и узнать.

Надю распределили в поселок. Когда по дороге на пути к будущему закончился асфальт и началась грунтовка цвета красной глины, девушке стало не по себе. Дождь размывал пейзаж за окнами Нивы, и буйство сочной растительности походило на сплошную, бесконечную стену.

– Далеко еще?

Трехлетняя Маруся в который раз уснула, а Надю мутило от тряски по колдобинам.

– Если нигде не застрянем, то близко, – усмехнулся добродушного вида водитель, дяденька с усами.

– А вы местность хорошо знаете? Бывали тут раньше? – забеспокоилась Надя и стала пристальнее следить за дорогой.

Тигры, леопарды… Кто только не водится в этих местах!

– Еще бы не бывал! Вот уже сорок пять лет, как живу в Оленевке.

– А сколько вам сейчас?

Изначально Наде показалось, что мужчина выглядит моложе сорока пяти.

– Сорок пять, – засмеялся мужчина, и Надя подхватила его смех.

– Председатель попросил встретить вас, сам он спину простудил, не мог сесть за руль. А мы все ждали-гадали, кого же вместо Клары Ивановны поставят? Два месяца без фельдшера перебивались.

– Клара Ивановна уехала?

– Ну, можно и так сказать. Поговаривают, какая-то гадость ее укусила. На тот свет отправилась, бедняжка.

Надя выпучила глаза.

– Да вы не переживайте! Она старушкой была, уже на пенсии, осложнение вроде бы, – попытался успокоить Надю мужчина и поднажал газу, потому что впереди был довольно крутой подъем.

Шел 1985 год, и никаких ремней безопасности на заднем сидении Нивы не предусматривалось. Надя инстинктивно одной рукой загородила дочь, а другой намертво вцепилась в переднее сиденье. Автомобиль взревел и начал брать препятствие.

Вжатая инерцией в спинку кресла, Надя мысленно прощалась с жизнью. Казалось, машина несется перпендикулярно к земле, а дождь, обезумев, льет еще сильнее. Перебивая слабый аромат бензина и внутреннего убранства авто, до Нади вдруг донесся соленый запах моря. «Не увижу, так хоть понюхаю», – в отчаянии подумала девушка.

– А у меня старший сын два года назад на инженера-проектировщика выучился, – с невозмутимым спокойствием продолжил беседу мужчина, – но ему, в отличие от вас, повезло: его в Уссурийск распределили, на завод какой-то… забыл. Общежитие выделили. Так что вы думаете? Отработал полтора года и бросил! Подлец! Задушил бы!

– И что теперь? – приглушенным от страха голосом спросила Надя.

– Домой вернулся! Угадайте, чем теперь занимается?

Подъем был бесконечным. Наде было совершенно плевать, чем занимается непутевый сын водителя, но из вежливости она высказала первое пришедшее в голову предположение:

– Рыбу ловит?

– И ее в том числе! Ха-ха! Оленей выгуливает в заповеднике. Оленевод хренов! – мужчине хотелось с чувством сплюнуть, но за неимением таковой возможности он лишь звучно прочистил горло.

– Ну… бывает, – ответила Надя, а про себя согласилась, что парень и правда какой-то болван.

– Вся надежда на среднего! Он в этом году выпустился из военно-морского училища. Задерживается во Владике, со дня на день ждем домой.

– Средний? Значит, есть еще и младший?

– Младшая дочь. Школьница. Меня, между прочим, Михаилом звать, а вы Надежда, я знаю.

Они достигли вершины сопки, и Надю поразили открывшиеся виды: сквозь пелену дождя, шумя, перекатываясь и хмурясь, на них смотрел океан. Над ним нависло серое, тяжелое небо. Тучи прогибались от обилия влаги и словно соприкасались с темной водой. Но Надин дух захватило по другой причине – впереди их ждали еще два подъема на точно такие же сопки.

– Слава Богу доехали, милости просим! – встретила Надю полная женщина с бегающими глазками. – Я Людмила. Долго вы! Дорогу, небось, совсем размыло?

Надя вылезла из машины с таким видом, словно весь день прокаталась на американских горках.

– Да уж. Если честно, впечатление неизгладимое.

Женщина ловко схватила две Надиных сумки и потащила их в дом следом за Михаилом. Надя с ребенком на руках поплелась за ней. Лужи и ручеек во дворе продолжали исходить рябью от мелкого дождя.

– Как вас по отчеству величать-то?

– Надежда Арсеньевна. Но можно просто Надя.

– Нет, нет, вы же доктор!

– Фельдшер.

– Не важно. В общем, жить вы будете здесь. Дом на два хозяина, коридор общий. Кухня. Спальня. Вот печь, есть небольшой запас дров в сарае, но они вам пока ни к чему.

Скромное убранство дома не удивило Надю, к чему-то подобному она была готова. Мебель есть, даже холодильник стоит, и слава богу. Михаил затащил оставшуюся сумку с вещами.

– Ну, что ж, располагайтесь! – Людмила направилась к выходу.

– Постойте! А где ванная с туалетом?

Женщина переглянулась с Михаилом, и оба прыснули – городские приехали! Людмила обвела рукою кухню:

– Так вот же она, ванная, деточка – полощись сколько влезет. Тазик на печи стоит. А туалет, естественно, на улице, за домом.

Лицо Нади сделалось до того кислым, что женщине стало ее жаль, и она сочувственно похлопала девушку по плечу:

– Ничего, ничего, обвыкнешь, а как распогодится, так влюбишься в наш край на всю жизнь, вот увидишь.

– А распогодится ли?

– О-о-о! Еще как!

– А соседи у нас какие? Ничего?

Людмила увильнула от ответа:

– Ну-у-у… Пойду я, деточка, ладно? У меня там щи на плите остались.

Они ушли. Маруся жалась к матери, а та не знала, с чего и начать.

– Мама, я в туалет хочу.

– А давай мы на крылечке? По-быстрому?

– Мне по-медленному надо. По-большому.

Надя обреченно вздохнула:

– Обувайся.

Серо, уныло и мокро. Вернувши в дом Марусю, Надя задержалась на полминуты у крыльца и пнула грязным ботинком сучок. С трех сторон, за серой завесой непогоды, сопки да дикие леса, и только с юга поселок омывался океаном – таким же серым, таким же бесконечным, как и этот дождь.

– Мужику моему больше глазки не строй, а узнаю – гляделки-то повыкалываю, – бесформенная соседка с чувством икнула и неудачным щелчком отшвырнула бычок, который не имел желания лететь под дождь, а потому приземлился на нижней ступеньке общего крыльца.

– Что, простите?! – опешила Надя и перевела взгляд с бычка на соседку.

Надежда выпрямилась, временно прекратив помогать дочери надевать резиновый сапог. На нее воинственно смотрело слегка одутловатое лицо женщины средних лет, подчеркнутое видавшим виды халатом.

– Заметила я, как ты ему утром во дворе зубы скалила. У нас трое детей, ясно? – соседка гордо выставила немаленькую грудь. – Я сразу предупреждаю, что со мной шутки плохи!

– Но он сам заговорил… Мы просто познакомились!

– Куда тебя Коля зазывал? Руками махал, видела.

– Кхм! Дорогу объяснял до детского сада и фельдшерского пункта.

– А к окну зачем ходили?

– Он мне газовый баллон настраивал, я ведь не понимаю…

Женщина смерила Надю пронизывающим взглядом, изо всех сил стараясь раскусить ее истинные намерения по отношению к Коле. Сочтя, по всей видимости, что прямой угрозы от Нади пока не исходит, она оттаяла:

– Ладно, живи пока, – и продолжила уже более дружелюбно: – Так ты, значит, докторша?

– Фельдшер.

– Приду к тебе, что-то в печени покалывает. Я Тоня, кстати.

Закончив на почти дружелюбной ноте и даже подмигнув малышке, Тоня удалилась восвояси. Да… С такими соседями не соскучишься.

Прежде, чем приступить к работе, нужно было устроить Марусю в детский сад. Как ни странно, центральная улица поселка была асфальтирована. Над сопками по-прежнему висело серое небо, а от океана тянуло водорослями и солью. Маруся считала своим долгом ознакомиться с каждой лужей, поэтому шли медленно. Морось опускалась на зонт почти неслышно, а одиночество, такое же потерянное, как и Надя, шло где-то рядом и лесным, тихим ветром касалось ее плеча. Девушке казалось, что она попала в беспросветную глушь. Ни людей на улице, ни даже собак.

Детский сад был на удивление большим. В него ходили не только дети Оленевки, но и двух небольших деревень, одна за другой уходящих в глубь полуострова по линии берега. Надин фельдшерский пункт был тоже один на всех. По пути домой они зашли и в него.

Медсестра Ксения, Надина будущая напарница, была очень милой женщиной слегка за тридцать.

– Так вас к Федоровым подселили? Ой, ну я не могу! Слышь, Ильинишна! – она обратилась к раскрытой двери помещения напротив, в глубине которого гремело ведро. – И правда с Антониной в соседях наш фельдшер!

Пожилой голос ответил что-то невнятно, потом засмеялся, и в проеме появилась его обладательница – сухонькая женщина преклонных лет в белом платке. Она была санитаркой, и звали ее Нина Ильинична.

От них Надя узнала, что Антонина не прочь выпить, а ее излюбленное занятие – ревновать мужа к каждому столбу. Третий муж, третий ребенок и бесчисленное количество скандалов.

В первый рабочий день Надю разбудили птицы: они подняли крик на весь лес, радуясь возвращению солнца. Девушка напрасно закуталась в легкую шаль – утренний воздух был теплым, мягким и до того хрустально чистым и свежим, что хотелось вдыхать его как можно глубже, прикрывать глаза и подставлять лицо солнцу, чувствовать, как золото рассыпается по коже… Вокруг радовалась новому дню природа, чьи глаза – огромные, зеленые глаза, притаившиеся на склонах сопок, – смотрели на Надю словно из глубины времен. Ей даже казалось, что окружающая её листва, прохладная и влажная, шептала: «Наконец-то ты здесь, дитя мое…» Потом долгий, спокойный вздох и опять… «Наконец-то ты здесь».

Дни закрутились, зажурчали, как горный ручей. У Нади стало поддирать горло и появились головные боли, но она знала, что это акклиматизация. Нужно подождать. Главное, что Маруся чувствует себя прекрасно и легко ходит в сад. А еще девушка похудела от стресса, стал пропадать животик, а в лице появилось какое-то новое, отражающее внутреннюю глубину выражение, подчеркнутое румяностью скул. Рассматривая себя в зеркале в белом рабочем халатике, Надя даже думала, что не такая она уж и уродина, как постоянно твердила мама.

– В прошлый раз я здесь рожала. Вы способны принять роды?

Женщина на седьмом месяце беременности с сомнением смотрела на молодого специалиста.

– Конечно, если не будет никаких осложнений, то можно рожать здесь, – без тени испуга ответила Надя, хотя она ни разу не принимала роды, только на практике наблюдала за процессом. И то сбоку.

Уже в дверях беременную чуть не сбил с ног Михаил, тот самый, что недавно привез Надю в Оленевку.

– Здравствуйте! Помните меня?

– Конечно, помню, проходите, – улыбнулась Надя и зачем-то привстала, обрадованная визитом.

– Я не лично… Вот, сына к вам привели. Он с лошади упал, когда дожди шли. Со своими оленями нянчился, помните, рассказывал? Бедро не заживает. Ванька, заходи!

Прихрамывая, вошел недовольный Ваня. «На отца похож, такое же простодушное лицо. Да и вообще… серенький», – подумала Надя.

– Бедро, говорите? Так, вы, Михаил, выходите, а вам, Ваня, придется снять штаны. Заходите в перевязочную.

Ваня конфузился, хмурил лоб и почти не смотрел на Надю.

– Там что-то есть, придется сделать небольшой надрез, чтобы достать, – заключила Надя после осмотра.

Вытащив сучок и все обработав, девушка наложила швы.

– Если не будет беспокоить, приходите на повторный осмотр через неделю.

Иван кивнул, и Надя выпроводила парня в коридор, чтобы еще раз увидеть его отца. В дверях она нос к носу столкнулась с…

– Мой второй сын Матвей, знакомьтесь! – гордо сообщил ей Михаил и похлопал парня по плечу. – Лейтенант, не как-нибудь!

До чего же хорош! Смазливое, чернобровое лицо и солдатская выправка Матвея шли в сильный разрез с внешней бесхарактерностью его брата.

– Очень приятно, – Надя почувствовала, как предательски покраснели щеки.

– Добро пожаловать в наши края! – лучезарно улыбнулся Матвей и вдруг наклонился к ее руке, чтобы поцеловать.

Надя окончательно вспыхнула.

Прекрасный край! Вы только посмотрите, как удивительны эти волны, что скромно плещутся о морской утес! Взгляните на парусники вдали! На чаек, на первозданный песок, на маленький полуостров с соснами и барбарисом… Там, в глуши этого полуострова, под шум одичалых сосен и волн, случаются самые сладкие поцелуи, вылетают самые нежные слова…

Через неделю после визита семьи Михаила Надя обнаружила у себя на столе букетик изумительных, пушистых цветов, перевязанных скромной лентой.

– Эдельвейсы! Большая редкость в наших краях! Кто-то оставил их для тебя у двери, – сказала медсестра Ксения, с удовольствием наблюдая за Надиным ступором.

– Откуда ты знаешь, что для меня?

– А кому же еще? Я замужем сто лет. Для Ильиничны что ли? – Ксения засмеялась. – К тому же, была записка. Вот.

Она подвинула Наде прямоугольничек бумаги, на котором было начертано 4 аккуратных буквы: «Для Н».

Надя понюхала цветы. Эдельвейсы! Пушок коснулся ее носа. Девушка прикрыла глаза. Полуостров… Маленький и тайный… Она прижата спиною к сосне… И сладкие, неповторимые, как цветки эдельвейса, трепетные поцелуи срывает красавец-Матвей с ее самых обычных губ.

В дверь общего коридора стучали настойчиво и долго, но Надя продолжала крепко спать. Ей снилось, что консервная банка бьется волнами между камней, а над нею стоит Матвей и говорит, говорит что-то вкрадчиво, даже злорадно, а Надя никак не может его расслышать. Вдруг над самой головой девушки затарабанили в окно:

– Надежда, просыпайтесь! Дело срочное!

Заспанное лицо Нади промелькнуло за шторой, и она бросилась открывать дверь.

– Вы ведь фельдшер? Жене моей плохо, что-то с сердцем еще с вечера.

Мужчина был встревожен и порядком измят. Надя задала ему несколько вопросов и поняла, что дело и вправду не терпит отлагательств. Настенные часы показывали два. Дочь продолжала крепко спать.

– Сейчас оденусь и схожу с вами, подождите.

– Сходить не получится, мы из Рисовой Пади. Минут 20–25 езды.

– Но мне не с кем оставить ребенка, ей всего три года…

Скрепя сердце, пришлось стучаться к соседке Антонине. С трудом разлепив веки, та вымолвила лишь «Угу» и тяжело завалилась на Надину кровать, а молодая фельдшер вместе со своим рабочим чемоданом разместилась в коляске трехколесного мотоцикла.

Поселок спал, освещенный редкими фонарями центральной улицы. Мимо понесся лай встревоженных собак, погасшие глазницы окон и тонко дрожащие ветви берез… А потом, в полнейшем мраке, лишь мерцание холодных звезд над океаном и его размеренное, захватывающее дух дыхание – вш-шу-у-ух-х, вш-шу-у-ух-х… И темень, и дорожные ямы, и спуски крутые, каменистые, и страх это все потерять, вылетев в ближайший обрыв… А Маруся? Проснется утром без мамы? А Матвей, с которым они на днях так душевно проболтали всю дорогу до Славянки?

В тот день, когда Матвей подсел к ней в автобусе, Наде по работе нужно было съездить в районную больницу. Парню нужно было уладить дела с будущей службой на флоте. В пропахшем бензином Икарусе девушка специально выбрала место в самом конце салона, подальше от любопытных глаз. И Матвей не подвел – сел сначала через проход от нее, улыбнулся, а когда тронулись, и вовсе подсел рядом.

– Как вам у нас? Нравится?

– Ну, как вам сказать… Природа потрясающая, люди, вроде бы, тоже хорошие, а вот степень отдаленности от цивилизации, признаться, напрягает.

– Вы приехали одни с ребенком?

– Да, по распределению.

– Жестоко. Я всю жизнь мечтал отсюда смыться, казалось, дырамань. А теперь, вот, в плавания ухожу, и даже жаль… Особенно хороши здесь август и сентябрь.

– И когда вы?..

– Через три недели отчаливаю.

Надя вздохнула.

– А мне три года тут куковать. Совсем одна. Дочь, да… Но она ребенок. Одиноко, знаете, тоскливо.

– Значит, надо замуж выходить, чтобы было веселее!

Надя засмеялась каким-то глупым смехом. Три крутых сопки, некогда повергшие ее в ужас, были преодолены незаметно, только в выемках между ними женщины с чувством протягивали «Ууухх!», потому что у всех от резкого перепада высоты эротично щекотало в животе. Матвей стал перечислять кандидатов в женихи, а Надя отшучивалась. Когда был озвучен весь скромный список, парень всплеснул руками:

– Ну, что ж! Брата моего Ваньку я вам предлагать не стану, потому как боюсь, что его сердце разбито навек…

– Отчего?

– А он, когда на заводе в Уссурийске работал, познакомился с девушкой. Настоящая любовь, все дела. Предложил ей руку и сердце, а деваха отказала. У нее, оказывается, другой кандидат был, побогаче. За него и пошла. Только вы молчок, ладно? Родители не в курсе. Ванька однолюбом оказался. До сих пор по этой Маринке убивается, фотографии хранит, столько пленки на нее извел… В общем, все бросил, вернулся домой и теперь изливает душу оленям, ну, вы знаете.

– Как это грустно!

Надя попыталась вспомнить Ивана: как он приходил на перевязку, такой робкий, несмелый и скупой на слова… Она услышала лишь «спасибо» и даже не успела заметить, как молодой человек покинул кабинет.

В автобус ворвался сильный запах цветущего шиповника. Он рос слева – целое поле розового блаженства.

– Так вот, Надежда, остается только один кандидат на вашу руку, – Матвей с лукавым бесстыдством рассматривал ее лицо и даже не постеснялся взглянуть на грудь.

– И кто же?

Надя замерла под его наглым взглядом. «Смотри, смотри на меня! Мне ведь нравится!»

– Я!

Надя вспыхнула.

– Как вы смотрите на то, чтобы мы познакомились поближе? И были на «ты»?

Сердце Нади сладко заколотилось.

– Разве ты не уезжаешь?

– Ведь я еще здесь. К тому же, буду возвращаться…

Надя улыбнулась. Слово «да» так и срывалось с губ. Они уже подъезжали к остановке, когда Матвей положил руку ей на колено, но Надя скромно и мягко отстранила парня. Хотелось закончить на приятной ноте, и она решила поблагодарить его за тайный подарок.

– Те цветы, что ты для меня оставил… Очень красивые, спасибо. Мне сказали, что это эдельвейсы.

Матвей сперва непонимающе заморгал, но ловко взял ситуацию под контроль:

– Очень рад, значит, не зря старался.

Рев мотора, бравшего гору, вырвал Надю из воспоминаний. Рисовая Падь состояла из десятка домов. Наконец, перед одним из них мотор заглох, и Надя устремилась к пациентке. У женщины было высокое давление. Девушка сделала ей укол и дождалась, пока показатели стали возвращаться к норме.

– Оставляю вам на всякий случай таблетки, их кладут под язык. Завтра обязательно жду вас на прием для повторного замера. Скорее всего, назначу лечение.

Когда возвращались домой, уже светало. Бледная полоска и угасающие звезды над тихим-тихим океаном приоткрывали завесы приморских тайн: вон маленький полуостров с соснами и барбарисом отчетливо выступает из фиолетовых сумерек, вон выделяется из мрака прибрежный песок… А вот какая-то загулявшаяся влюбленная парочка возвращается в поселок. Дорога пролегала сверху, они шли внизу. Надя узнала его. Узнала на повороте в свете фар! Это был Матвей.

Разбитая, несчастная, она вошла в дом. Антонина громко храпела на ее кровати. Надя упала в кресло и задремала только с восходом солнца. Нашла в кого влюбиться! Он же ловелас! Но душа поднывала, мучили ревность и боль.

С той ночи Надя утратила спокойный сон и неизменно просыпалась на рассвете. Она выходила на крыльцо и с тоской рассматривала вершины зеленых сопок, вспоминала, что надо бы написать маме, спросить, как дела. Надя скучала по дому. В одно утро скрипнула калитка, и в золоте ранних лучей Надя с удивлением узнала Ваню.

– Ой, извини. Не думал, что застану тебя, хотел под дверью оставить, – парень был явно не готов к личной встрече, – вам тут отец малины передал. Вот.

Он протянул ей объемное лукошко с ягодами. Наде стало так тепло и приятно!

– Спасибо! Красота какая!

Ваня слабо улыбнулся, кивнул и развернулся уходить.

– Постой!

Надя спустилась с крыльца и, немея от стыда, спросила его, заглядывая в глаза:

– Как там… твой брат?

Ваня удивился и словно погас:

– Все нормально с ним. Нагуливается перед уходом в море.

На следующий день был выходной и в клубе крутили кино. Матвей тоже был там и, когда по окончании люди выходили толпой из затемненного прохода, оказался позади Нади, шепнул:

«Приходи в семь часов на северный пляж, к дальнему утесу», – и погладил ее выпуклости под юбкой.

«Разве ты одинок? Я видела тебя с девушкой ранним утром».

Он сделал шаг вперед, искренне возмутился, вздернув черные брови: «Меня?! Ты ошиблась!»

Как Наде хотелось в это верить!

«Приходи», – с обворожительной улыбкой сказал он ей еще раз и растворился в толпе.

* * *

Ваня не следил за ней, он просто любил фотографировать море на закате. Особенно хорошо выходил тот дальний мыс, что выступал за утесом. Ваня был повыше и в стороне, скрытый высокой травой.

Надя с дочкой пришли к самому подножию утеса. Ваня прекрасно видел ее сбоку. Тонкое платье терзал легкий ветер, а волосы то и дело падали на лицо. Она была задумчива и тревожна, а в серых глазах отражался бескрайний океан. Ваня навел на нее объектив и сделал несколько снимков. Потом еще… Черт возьми! Эти волосы… Просто волшебно.

«Должно быть, ей здесь одиноко. Почему бы мне не спуститься к ней? Почему бы не рассказать, что самый красивый закат бывает на том маленьком полуострове, где растет барбарис? Я бы мог показать ей туда дорогу и невзначай соприкоснуться с нею руками… А потом, когда-нибудь, прижимая Надю там же к одной из высоких сосен, признаться, что влюбился в нее с первого взгляда, в ее ранимость и простоту, да и вообще… просто, как мальчишка?»

Ваня сложил фотоаппарат и, укрепившись в своем намерении, встал, но тут к Наде подошел Матвей. Сначала они стояли в метре друг от друга. Потом Матвей приблизился. Он что-то говорил ей, оправдывался, клялся, обещал. Девочка играла рядом, на песке. В момент, когда солнце коснулось поверхности воды и сотни гладких лучей заходили лентами по тихим волнам, его брат взял и поцеловал Надю. И тут же начал нахально сминать ее тонкое платье… А девушке это явно нравилось. Она даже забыла про дочь, что так же, как и Ваня, смотрела на них с горечью и тоской.

– Зря Матвея выглядываешь, не придет он. Я ему только что от ворот поворот дала.

Антонина смотрела на Надю с непривычно строгим осуждением и затягивалась.

– В смысле? Зачем?! – возмутилась Надя.

Она рысью слетела с крыльца и устремилась к калитке в надежде догнать возлюбленного, но Антонина страшно зашипела ей вслед:

– А ну-ка назад! Поговорить надо! Слышь?!

Надя остановилась. Антонина сдвинула брови и поманила ее пальцем, на ходу проверяя, нет ли во дворе подслушивающих соседей. Что ж, похоже, не шутит. Надя с опаской поплелась назад. Несмотря на Тонин крутой нрав, соседки поддерживали нормальные отношения: никаких причин для ревности к мужу Тоня больше не находила и успела проникнуться к Наде симпатией.

– У тебя к нему серьезно все или так, на время?

Надя нервно скрестила руки на груди: какая наглость!

– Я, если честно, не понимаю, зачем тебе знать подробности моей личной жизни.

– Мне-то незачем! А вот остальным… интересно о вас посудачить.

– Что?! – задохнулась Надя. – Ну, и что же… Что говорят?

– Тебе в чистом виде правду сказать или платочком беленьким прикрыть?

– Тоня, говори все, как есть!

Антонина по привычке отщелкнула бычок и стала нервно накручивать на палец выбившуюся прядь. Разговор явно не доставлял ей удовольствия.

– Говорят, доступная ты больно. И двух недель не встречаетесь, а уже отдалась.

Наде хлынула в голову кровь.

– Что за чушь! Между нами ничего такого не было!

– Было ли, не было, а деревенских уже не переубедишь. Тем более информация из первых уст, не как-нибудь.

– Что это значит? – упавшим голосом спросила Надя.

– А то! Матвей сам трепался, что было у вас все. И так он тебя, и эдак. Горячая штучка, говорит. Только и делай с ней, что…

– Врешь! Не мог он!

Глаза Нади застилали слезы.

– О-о-о-о, дорогуша! А на пляже неделю назад кого он тискал, только что под платье не лез? Теть Люда, жена председателя, видела вас – она по склону горец собирала, у них дом чуть повыше.

Надя опустилась на ступеньку и закрыла руками лицо. Похоже, в глазах местных она и вправду вела себя, как легкодоступная ш… Не оттого ли на работе медсестра Ксения стала относиться к ней с холодком, а Ильинична даже нагрубила, когда Надя случайно уронила колбы?

Но все-таки не верится, что Матвей мог лично рассказывать о них такое!

Плотная тень от сопки, за которой скрывалось солнце, наползала на двор. Сердце Нади отказывалось верить чужим словам.

– Не мог он, Тонь, – почти умоляюще выдохнула она, – он же говорил, что любит…

Антонина невесело засмеялась:

– Тебе одной ли? Ох, Надя! Дурочка ты. За кем он только не бегал. Кобель, одним словом. Лицом красивый, зараза, и язык подвешен, вот и ведутся девки, – Антонина сочувственно склонила набок голову. – Ты пойми, я тебе добра желаю! Не хочу, чтобы ты, как я, то с одним, то с другим… а потом бутылка… Дети все от разных. Дурная слава у меня в поселке.

– Он уезжает послезавтра.

– Вот и порви с ним. Нечего! У нас и хорошие парни есть. Только не спеши! В первую очередь головой надо думать, а не одним местом.

Надя ковыряла ногти. Пришла Тонькина разноцветная кошка и стала тереться о ноги девушки – беременная, вон какой живот выпирает. Надя взяла ее на руки и кошка громко заурчала.

– Люблю я его.

– Не любишь.

– Тебе, конечно, виднее!

– Похоть это. Любовь, она другая.

– А ты кого-нибудь любила?

Антонина тяжело вздохнула и присела с ней рядом.

– Возможно. В юности. А вот меня точно – нет. Когда любишь, боишься спугнуть этот трепет, этот сладкий туман… Готов бродить и бродить вокруг, наслаждаться, оттягивать момент близости. В настоящую любовь не ныряют сходу, как в омут, с головой. Хочется как можно дольше побалдеть на берегу, слегка касаясь неизвестных вод.

Покончив с лирикой, Тоня достала пачку и опять профессионально запыхтела серым дымом.

Он пришел к ней следующей ночью. Тихо постучался в окно, и Надя подскочила сразу, потому что ждала. По карликовым вишням бродил лунный свет и терялся в прорезях листвы. В траве стрекотали сверчки. Матвей клялся, что ничего такого не говорил, а Надя не верила ему, но все равно разрешала себя обнимать. Он целовал ее, она отвечала, но больше не позволяла так откровенно лезть под платье.

То была не любовь – Надя понимала это, точно знала, но еще отказывалась верить до конца. И хорошо, что он уезжает. Пусть. Будет время прийти в себя.

– Я надеялся, что ты подаришь мне эту ночь на прощание. Я отбываю с утра.

– Не сегодня. При следующем прощании. Ведь ты вернешься…

– Вернусь. Да, – разочарованно ответил Матвей. – Ты что, будешь ждать?

– А ты хочешь этого?

– Да, – солгал он.

– Значит, буду, – пожала плечами Надя и, грустно улыбнувшись, скрылась за скрипнувшей дверью.

Надя измеряла давление на крепкой мужской руке, как вдруг ее владелец положил свободную ладонь к ней на колено и многозначительно уставился на девушку мутными глазами. Намек вышел эффектным, и фельдшер была явно впечатлена.

Надя вынула из ушей стетоскоп и перевела ошеломленный взгляд с его наглой руки на обветренную, загорелую физиономию. Пациент улыбнулся и зазывно приподнял брови.

– Что вы себе позволяете?! – она брезгливо убрала от него колени под стол.

Лицо бравого моряка озарило удивление:

– А что я такого сделал? Другим же можно…

– Что?!

Бледные щеки Нади вмиг вспыхнули, как маки.

– Да ладно… Белозеровых пацан трепался, забыл, как там его по имени. Ну, ты знаешь, да? – он подмигнул Наде. – Потом Метелкин и Кожушко тоже, чай, не с анализами к тебе приходили. А я не хуже, я, знаешь ли…

– Подите прочь! Убирайтесь! Вот, заберите свою карточку, вы здоровы!

Надя уткнулась в писанину, а пациент продолжил склонять ее к близости. И Ксения, как назло, отпросилась! А вдруг реально начнет приставать?

Поняв, что его попытки напрасны, мужчина обиделся и резко перешел на оскорбления. Пока Надя размашисто выводила в его карточке врачебные иероглифы, несостоявшийся партнер рассказал ей все, что думает о таких особах, как она. «Пацан Белозеровых с месяц, как уехал, а у нее уже как минимум двое было! А я, значит, ей, гадине, не такой! Да тебя только матросить, кому ты нужна!»

С красными ушами Надя вручила карточку наглецу. В последней попытке мужчина схватил ее руку. Когда Ильинична вошла, то увидела испуганное Надино лицо – девушка как раз в эту секунду собиралась завизжать.

– Вовка! А ну пшел отсюда, пока шваброй не огрела! – смело замахнулась женщина, и половая тряпка, описав пируэт, упала между ними.

Владимир подскочил, как ошпаренный, а после слов Ильиничны «жене расскажу» ретировался немедля.

Когда он вышел, на желтые больничные бланки закапали Надины слезы.

– Я же ничего… С Матвеем только целовались… И никого больше не было… Кроме Маруськиного отца. И то один раз… – захлебывалась Надя в обиде.

Ильинична сидела рядом, слушала и гладила рукоятку швабры. Она старалась не смотреть на бьющуюся в эмоциях Надю, потому как у самой нервы были уже ни к черту и всплакнуть получалось легко.

– Так что ж ты на этого Матвея, как с голодухи накинулась, едва приехав! Мы уж думали, что ты и впрямь… доступная.

– А если бы на вас в молодости такой красавец обратил внимание, устояли бы?

– Не знаю, о чем ты. Я с семнадцати лет замужем и по сторонам никогда не глядела.

– Повезло вам. Вы, наверное, красивой были, а я так себе. Знаете, как мне мама всегда говорила? С детства только и слышала: «Мышатинка, хрюшоночек». То брови у меня дурацкие, то попа слишком большая.

– Строже надо с ними, с мужиками! Вот и все!

Ильинична встала, подошла к окну, потом вернулась и погладила Надю по голове:

– Ничего, девочка, так и учатся. Ты вроде бы не глупая – фельдшер все-таки. А вот мать у тебя не умная женщина. Как по мне, ты очень даже симпатичная. Глазки привлекательные, носик аккуратный. Я не пойму, они у тебя зеленые или серые?

– Серые. Но когда у меня хорошо на душе, то радужка зеленеет.

– Чудеса! Никогда о таком не слышала! А ты успокаивайся и послушай меня, старую: кому надо, тот полюбит, пылинки будет сдувать. Но сперва ты должна сама себя полюбить такой, какая есть! Встань сегодня у зеркала и увидь себя, пойми, что ты – красивая!

Сентябрь окутывал поселок сказкой. В зеленых, густо растущих на сопках лесах, то тут, то там вспыхивала осень: желтым ли, багряным, рыжим цветом возгорались дубы, клены да осины, в березах стынул сок, и ароматная лещина манила жителей к себе на сборы ореха. У Надежды под ногами шелестели первые сухие листья. Танец осени… Долгий, яркий, незабываемый в своей приморской красоте.

После ночного шторма Надя с дочкой и другими любителями деликатесов собирали гребешков, креветок и мидий на побережье. Морские создания были запутаны в водоросли. Еще живые креветки беспомощно шевелили лапками. Маруся была в восторге от морских звезд и в единственном лице возглавила волонтерское движение по их спасению: она бережно относила их к воде и оставляла на мелководье.

– Надюша, приходите к нам за яблоками и грушами, у вас же не растет ничего.

Михаил, отец Матвея и Вани, раскрыл обессилевший гребешок и в сыром виде съел желтую мышцу. Он причмокнул:

– Вкуснота! Попробуйте!

От предложения Михаила Надя поморщилась.

– Не-е-е-е, мне они больше жареными нравятся. А за яблоками приду, спасибо.

– Вот и славно. Приходите вечером. Ванька поможет вам донести. Варенья наварите!

– Ой, ну что вы его гоняете! То малину он нам носил… Неудобно.

– Какую малину?

– Ту, что вы летом передавали несколько раз.

Семейство мидий выскользнуло у Михаила из правой руки, но он ловко изловил их другой.

– Хех! – усмехнулся он. – Вот мальчишки! Ванька сам, наверно. Я тут ни при чем.

– Зачем ему это?

Надя щурилась от яркого солнца. Кричали чайки в попытках урвать себе еды. Михаил качал головой и улыбался чему-то своему.

– Должно быть, нравитесь вы ему! Эх, точно невесткой нашей станете. Не с одним, так с другим… Но, если по-серьезному, Матвей для семейной жизни пока не годится. Ветреный в этом плане. А вот Ваня… – он махнул рукой. – А Ванька для меня вообще загадка, не понимаю я его. Но ты с Матвеем вроде бы, да?

Надя смутилась.

– Наверное, да.

Сад Белозеровых был большим. Росло все, что душе угодно! Их мама Елена, такая же добродушная, как и отец, копалась в огороде. Еще у семьи была корова. Надя удивлялась, как женщине при таком количестве забот удалось так хорошо сохранить фигуру и легкий нрав. Елена работала в библиотеке.

– Приходите с дочкой! У нас очень много детского.

– Обязательно, спасибо, – с каким-то чувством вины отвечала ей Надя.

Ваня молчком помог ей насобирать яблок. В основном Надя видела его затылок, парень отворачивался, и лишь один раз она поймала его взгляд: печаль – вот чем дышал светло-карий цвет Ваниных глаз.

Половину пути к дому Нади молодые люди прошли молча. Небо над сопками темнело, затягивалось розово-лиловой пеленой, и все осеннее великолепие приказывало крепко спать до самого утра.

– Где твой заповедник? Там? – указала Надя на место между сопками.

– Нет, чуть левее. Видишь, где скопление багряных кленов?

Надя кивнула.

– Говорят, лещины в лесу много. Я бы нарвала. Не расскажешь, куда идти нужно?

– О, тут широкая тропа есть, сразу за большим ручьем. Нужно подняться наверх сопки, потом взять левее и дойти до решетки заповедника. Лещина по самой границе растет.

– Спасибо. Наверное, схожу после работы, пока Маруся в саду. Я послезавтра до часу. Успею.

– Не боишься заблудиться? Лучше с кем-то… Хочешь…

Ваня засмущался и неуверенно взглянул на нее. Надя остановилась у калитки и без всяких эмоций смотрела ему в глаза.

– Хочешь, я провожу тебя?

«О, нет, нет! Хватит с меня этой «славы»!»

– Нет, Вань, спасибо, но я сама.

Ваня медленно шел домой, пиная мелкие камни. Какой же он дурак! Ведь она с Матвеем. Только он уже наверняка не с ней. Жук! А глаза у Нади все-таки чуть зеленоватые, словно весна когда-то хотела распуститься в них, но так и не решилась, не смогла. В себе же Ваня давно видел только осень – ее щемящую, печальную тоску. А в голубых глазах брата с детства поселился намертво застывший, колкий лед.

Блуждая по лесу в стремительно сгущающихся сумерках и потеряв все ориентиры, Надежда думала лишь о том, что уже восемь часов и детский сад давно закрылся. Что с ее дочерью? Ведь у них здесь никого нет! Что, если Надя никогда не выберется из этих густых лесов, заваленных пестрыми оттенками умирающего лета? Шум опавшей листвы под заплетающимися ногами был невыносимо громок, а ее собственный голос окончательно сорвался еще несколько часов назад.

Надя ухватилась за дуб и замерла, чтобы отдышаться. Лес погружался в сон и стремительно терял очертания прямо на глазах. В звенящей, но чуть шуршащей тишине девушку охватывал еще больший страх. Звери… Дикие и хищные, возможно, прямо сейчас следят за ней голодными, оранжевыми глазами. Вдруг она услышала его – это был голос, голос, повторявший ее имя!

«На-а-адя-я-я!» – раскатывало эхо чей-то клич над папоротником и листвой, и птицы, пугаясь, срывались со своих мест.

– Я здесь! – хрипнула Надя слишком тихо и бросилась со всех ног бежать, но…

Лес еще не наигрался. Достаточно всего лишь корня, надежно припрятанного в траве. Девушка споткнулась, молниеносно упала и потеряла сознание, ударившись головой об валун. Этот сумасшедший день, начавшийся для нее на рассвете, просто обязан был закончиться так глупо.

– Любишь его еще? – кивнула в то утро Надя на мужа Ксении, который шел перед ними в предрассветной поволоке с морскими снастями в ведре.

– Нет, – пожала плечами подруга и улыбнулась, словно это было слишком очевидно и естественно не любить после пятнадцать лет брака. Она добавила: – Никогда.

Надя ждала продолжения.

– А ты думаешь, у всех прям великая любовь должна быть? Смешная ты!

Ксения лениво потянулась, когда они спустились с дороги на песок. Над сопками едва забрезжил сиреневый рассвет.

– Выбор у нас в поселке невелик, а уезжать мне никуда не хотелось. Что, разве Гена плох? Хороший человек, работящий, а, главное, надежный. Видела, сколько во дворе всего настроено? Все он! И с мальчишками возится, – Ксения вдохнула поглубже морской бриз и уверенно заявила: – Нет, я по-своему давно счастлива, а от этих ваших любовей одни нервы да проблемы.

Они шли не на открытый пляж, а за дома, где на мелководье густо росли водоросли. Геннадий подготовил трал и разместил его под водой, приготовившись тянуть.

– Ну что, девчонки, заходите в воду!

Надя закатила штаны выше колен. У-у-у-ух, какая холодная! Она вошла в воду и все тело напряглось от забегавших мурашек. Ксения откровенно дрожала.

– Так, Ксюня, ты рядом иди, будешь выпутывать водоросли, а ты, Надюха, подгоняй креветок с той стороны. Они, пока сонные, сами в сети плывут.

Геннадий начал бродить. Хлюп-хлюп-вш-шу-ух – бились о берег мелкие, спокойные волны. Сонный полуостров с могильными соснами выделялся все отчетливее на фоне светлеющего неба, а пугающий темными глубинами океан становился то фиолетовее, то синее, а порой пускал по глянцевой глади розовые мазки.

Креветка шла хорошо, и Надино ведерко наполнялось быстро. Как легко устроен мир креветок, как просто и понятно, прямо как у Ксении с мужем. А на что она сама-то надеется? Зачем сказала Матвею, что будет его ждать? Ведь он не любит ее, только опозорил враньем на весь поселок! Она для него просто вещь! Ну почему Надя не может задушить чувства? Больную, навязанную комплексами потребность?.. Все просто – разве она кому-то еще нужна? Михаил, их отец, предполагал, что она нравится Ване… Но какая из них пара? Они не ровня, ей до него далеко. Да и не екает в Наде ничего при виде Ивана.

Управившись за час, подруги стали возвращаться домой, а Геннадий отправился к скалам ловить камбалу. Сейчас Надя упадет на кровать и сладко проспит еще часа три… Когда девушки вышли на дорогу, было уже достаточно светло, но солнце еще не всходило. К ним навстречу бежал мужчина.

– Господи, слава Богу, я вас нашел! У меня жена рожает, воды еще два часа назад отошли!

– Что?! Светлана?! Но ведь я еще на прошлой неделе выдала ей направление в роддом Славянки! – опешила Надя. – Она перенашивает, крупный плод, а мы можем принять только нормальные роды!

– Знаю, знаю, но у нас сын заболел, она и осталась, думала, успеет. А теперь все уже, вот-вот родит! Уж я тарабанил в окна и к вам, и к вам, да тщетно! Только со второго подхода твой, Ксеня, старший сын проснулся, он-то мне дорогу и подсказал.

– Как?! И ко мне?! У меня же дочь одна дома! – вскричала Надя и кинулась бежать домой, на ходу давая указания. – Ксения, беги открывать медпункт и сразу вызывай скорую! А вы, если сможете, ведите туда жену! Я домой, за дочкой, и сразу обратно!

Надя припустила по серому асфальту. Креветки, на радость кошкам, сыпались из болтающегося от бега ведра.

Как и боялась Надя, Маруся заходилась от плача. Кое-как успокоив ребенка и засунув в холодильник остатки креветок, девушка вместе с дочерью побежала в свой фельдшерский пункт.

Раскрытие было уже капитальным, и Надя поняла, что роды придется принимать здесь. Роженица кричала, а бедная Маруся пугалась и плакала. Ксения быстро проводила девочку к себе, приказав старшему сыну отвести детей в сад как можно раньше. У Нади от жалости к дочери разрывалось сердце, а нервы натянулись до предела перед первым принятием родов.

– Тут бы кесарево по-хорошему, головка большая, – Ксения высказала Надины опасения вслух.

Женщина тужилась плохо, Надежда не могла побороть нервозность, и ребенок, в конце концов, застрял. Его сердцебиение стало ухудшаться.

– Выдавливаем! Давай!

Малыш родился синим, с обвитой вокруг горла пуповиной. Ценой невероятных усилий Наде удалось добиться от ребенка слабого плача. Когда он, посиневший и безжизненный, закряхтел, девушке показалось, что в голове у нее что-то лопнуло от напряжения и отозвалось щелчком в глазу.

Скорая, наконец, приехала и забрала обессиленную роженицу с ребенком. Обе медработницы без сил упали на кушетку.

– Вес 4650! С ума сойти! – сказала Ксения.

– Осталось молиться, чтобы с ним было все в порядке. Ручки очень слабые. – заплетающимся языком отметила Надя.

– Слу-у-ушай… У тебя в глазу сосуд лопнул. Половина глаза красная.

Надя махнула рукой.

– Ксень, ты тут сама не побудешь? Что-то мне совсем паршиво.

– Иди, иди, конечно. Если что, скажу, что ты отъехала на вызов.

Надя лежала и смотрела в потолок. Мысли путались, мешались, скакали и не давали ей никакого шанса на сон. Девушка вспомнила, что так и не сходила за лещиной в то место, что показывал Ваня. Что ж, может, пение птиц в тихом осеннем лесу поможет ей прийти в себя?

Но лес не был тихим. Он шевелился и дышал, шумел подсохшею листвой и устилал земной покров разноцветным великолепием сентября. Надя взобралась на сопку. Оленевка, как бережно хранимое дитя, со всех сторон была окружена золотом природы, и только там, за дорогой, лазурно блестел океан.

– Это рай! Если не рай, то что же? – сказала она с трепетом открывшемуся ей пейзажу.

Ваня говорил, что ограждение заповедника где-то левее… Надя сошла на малохоженую тропу. Лес заливался пением птиц. Было страшновато находиться здесь одной, но пока она идет по основной тропе, бояться же нечего? В качестве ориентира Надя отметила для себя высохший огромный кедр. Вот и ограждение – она пойдет вдоль него, а потом также вернется назад. Густые кусты лещины пылали красно-желтыми платками. Умиротворенность и гармония природы захватывали Надину душу. Как же здесь хорошо! А Ваня видит все это каждый день, скача на лошади по сопкам заповедника! Наверное, душа у него чистая-чистая, и мысли светлые, спокойные, как и его негромкий голос.

Пора домой. Девушка начала подниматься назад, пошла к кедру… Но это был не тот кедр. А за ним не та тропа. Вот и ее не стало. Только мерно дышащий лес, да чистейшее голубое небо промеж высоких крон. Стараясь не паниковать, Надя повернула назад, к ограждению. Но его нигде не было. Она каждый раз сворачивала не туда…

* * *

Очнувшись после падения, Надежда увидела перед собой лишь густой, обволакивающий мрак. До нее донеслось шуршание. Кто-то рядом, в какой-то паре метров от нее пыхтел и тревожил палую листву… Надя дрожала, а в голове невыносимо пульсировала боль.

В плену ночного леса Надя горячо вымаливала у Бога возможность дожить до рассвета. Страшно представить, что Маурся останется в этой глуши, без матери, без родственников. Перебарывая оцепенение, девушка наощупь сгребла опавшие листья и, зарывшись в них, замерла. Сильный, древесно-земляной букет ароматов врезался ей в ноздри. Холод спускался сверху, с чуть поредевших крон деревьев и, беспрепятственно проникая сквозь листву, гладил Надю ледяными руками. Тонкая кофта не спасала, ее знобило, ее мучили голод и жажда. Опять зашуршало. Это тигр! Слишком осторожные, мягкие шаги! Вдруг заухал филин – зловеще, замогильно. Шумно взмахнул широкими крыльями… И шаги стихли, но ощущение, что Надя в лесу не одна, не уходило.

Ну, вот. Сейчас оборвется ее глупая жизнь. Ни счастья в ней не было, ни радости, лишь бесконечные, отчаянные метания в поисках сего. Стоит кому-то поманить, поселить зерно надежды – и она бежит в ловушку, как безмозглая овца, трепещет хвостиком в ожидании ласки. Надя никогда не выбирала, Надя просто была чьим-то выбором. А потом…

– Да кому она нужна, пусть уходит! – шипела новая подружка Вики, когда Надя обижалась, что ее не берут в игру. Другая девочка была увереннее, ярче.

– Господи, и кому же ты такая понадобишься! Вся в отца, мышиная порода! – переживала эффектная, как с обложки, мать, расчесывая ее бесцветные пряди к первому сентября.

– Мне нужна, мне! Красота моя! – так говорил только отец, но он ушел, когда Наде было шесть, и родил себе парочку других красавиц.

И Надя верила маме и подругам. Так и росла. Что ни шаг, то какая-то глупость. В конце концов приехала по распределению сюда, на край географии, связалась с Матвеем, поплелась одна в лес, а теперь… Теперь единственное существо, которое обожает ее, потеряет мать.

Может, стоит все же полюбить себя, Надь? Может, стоит разрешить себе быть счастливой?

Но как? Как?! И поздно. Вот-вот она станет прекрасной трапезой для диких зверей. Каждую секунду Надежда ожидала острых зубов, которые вонзятся в ее продрогшее тело. Момент, мгновение и лесной воздух разорвется от предсмертных криков – в абсолютной темноте, в буйственном смятении дубовой листвы.

Но зверь не спешил. Зарытая с головой в коричневое, невесомое покрывало, измученная страхом и пульсирующей от удара болью во лбу, Надя вдруг стала различать деревья. Небо слегка посветлело. Значит, забрезжил рассвет, и у девушки чуть отлегло от сердца. Она была до того измучена, что несмотря на холод и страх придремала, убаюканная монотонным шелестом листвы.

Ее разбудили неистовые крики проснувшихся на рассвете птиц. Кто только Наде не попадался: кабаны, олени, белки… Лишь бы не хищники, только бы не медведи. Ее рацион за весь день – орехи, черника и упругие стебли папоротника. Каким счастьем было найти между сопками ручей! Надя с жадностью прильнула к нему и пила, пила холодную воду, хоть и чувствовала, что еще с ночи поддиравшее горло ей этого не простит.

Солнце опять начало садиться… Все бесполезно, все напрасно, она потерялась здесь навсегда! С вершины сопки видны только бесконечные дали приморской тайги. Надя спустилась вниз, к ручью, и прилегла на поваленное дерево. Она бессильно смотрела, как вновь сгущаются сумерки и лишь покрепче жалась к гладкому стволу. Еще полчаса и опять наступит полный мрак.

От звука цокающих копыт Надя инстинктивно соскользнула с дерева и поспешила за ним спрятаться. Она никого не видела, но вдруг услышала: отчаянное, безнадежное, уставшее… совсем близко:

– На-а-адя-я-я-я!..

Потом человек вздохнул и сказал уже спокойно, с горечью:

– Наденька.

– Я тут! Тут!

На дрожащих ногах девушка вышла из укрытия, поспешила навстречу.

– Ваня… Ваня!

Он слез с лошади, побежал к ней, обнял зарыдавшую, что-то бессвязно лепечущую дуреху… Девушка была взлохмачена, с листьями в волосах, и ее била пугающе сильная дрожь.

– Надя, Надюша, успокойся, слышишь? Теперь все будет хорошо.

Безмерно счастливый Ваня крепко-крепко прижимал ее к себе, целовал глупую, взъерошенную голову. «Чш-ш-ш… Чш-ш-ш… Все хорошо, хорошо». Вместе с жителями окрестных деревень и спасателями он искал ее с прошлого вечера и продолжил поиски на заре.

– Да ты вся замерзла. Вот, надень.

Он снял с себя ветровку, и Надя послушно подставила руки.

– До дома очень далеко, уже темно. Я собирался заночевать в землянке, она рядом. Летом я иногда оставался в ней – это как бы перегонный пункт с кормушками для оленей. Нам придется остаться там на ночь.

– Хорошо, – всхлипнула Надя, – а как… Как моя дочь?

– Медсестра забрала ее к себе, с девочкой все в порядке.

Рядом со входом в землянку Ваня развел костер и накормил Надю консервами с хлебом. Заварил чай. Надя ела с жадностью, забыв о привычном стеснении. Она вцепилась в горячую чашку, хлебала сладкий напиток и еще не могла поверить, что все-таки спасена. Черные глаза ночного леса не сводили с молодых людей взгляда, следили напряженно, выжидающе, но спаситель рядом, он защитит ее, ведь он… Такой спокойный, скромный, милый Ваня… Из памяти Нади выплыли недавние слова Ксении о муже: «Хороший человек, работящий, а, главное, надежный». Надежность! Как дорого она стоит в нашем мире! Ваня был именно таким.

– Кажется, у меня температура, Вань. Очень сильно знобит. Сейчас свалюсь замертво.

Ваня потрогал ее лоб.

– У тебя шишка, и ты горишь. Есть аптечка, правда, градусника нет, но жаропонижающее должно быть.

Он уложил девушку в землянке, дал таблетку и накрыл единственным, пропахшим сыростью леса одеялом. Лекарство действовало плохо, Наде было очень холодно.

– Ляг со мной рядом, так будет теплее. Ты и сам, должно быть, замерз.

Чуть промешкавшись, Ваня забрался к ней под одеяло и опять потрогал лоб. Его рука показалась девушке ледяной.

– Вань… Обними меня. Ужасно холодно.

Он обнял Надю сзади, почувствовав больной жар ее тела. Конечности у девушки были студеными. В молчании, в темноте, он попеременно грел ее руки своими. Там, за дверью, под звездным небом фыркала лошадь, вскрикивали ночные птицы, а Надя в укрытии, а Надя с Ваней. О-о-о, до чего же она недостойна такого, как он!

– Спасибо… Спасибо… – шептала Надежда, засыпая.

Когда она проснулась от удушащего кашля, было совсем светло. Ваня уже развел костер и поставил импровизированный чайник.

– Как ты?

– Очень плохо. Горло и голова… Просто ужасно. И жар…

– Ничего, скоро будем дома.

Позавтракав, они сели на лошадь. Осенний лес вокруг был то желтым, то багряным. Вдоль ручьев поросшие мхом валуны отражали стук копыт, зеленые листья, подхватывая его, тревожно бились в воздухе, боясь раньше отведенного срока сорваться с веток и впасть в небытие. Надя сидела в седле, а Ваня вёл лошадь под узцы. Страшно сидеть первый раз на лошади, но она не сорвется, ей дан второй шанс. Жизнь так коротка и хрупка! И может оборваться… в любой момент. Глупо тратить ее на мнимые страхи, на пустоту, на «не тех»!

Ах, вот она, Оленевка! Это спрятанная промеж сопок маленькая страна… Нет, то не просто деревушка в глуши приморской тайги, которую щедро со всех сторон украсил лес. Вон там желтеет ряд берез, а за ними клен горит багряно, ярко-красно. Вы присмотритесь! Оленевка – бриллиант, оттененный россыпью разноцветных камней! Нет ничего их драгоценнее, до того они радуют сердце. А там, позади, огромная голубая слеза – соленая, животворящая вода с прекрасным именем Океан, где рыба ловится без особого труда. Вань, давай навсегда уплывем с тобой туда…

От долгого пребывания на стылой предоктябрьской земле и ночном холоде Надя разболелась не на шутку. К прелестям простуды добавилось воспаление почек, а сил хватало только на то, чтобы дотянуться до тумбочки с таблетками. А ведь у нее маленькая дочь, которая два дня провела без матери, с чужими людьми, и теперь не отходила от нее ни на шаг.

О, как все бежали к ним, радовались, причитали, увидев, что Надя с Ваней въехали в поселок! Несколько женщин даже расплакались от счастья. Нашлась их фельдшер, что позавчера заблудилась в лесу!

Девушку повели в дом, чтобы помочь, накормить, а Ваня, ее спаситель, остался за калиткой, машинально гладя лошадиную морду, придерживая коня под уздечку… Надя оглянулась с крыльца – Ваня смотрит на нее: тревожно, обеспокоенно, словно отрывает от себя с болью. И девушка вдруг поняла, что тоже не хочет с ним расставаться, что с ним так спокойно, так правильно! Уже потом, засыпая под тиканье старых часов, Надя все еще чувствовала Ванину руку, что той ночью пыталась попеременно согреть ее задубевшие пальцы в лесной сторожке глухого леса. Одеяло пахло мхом, и они были друг у друга… совсем рядом. Они не чужие, нет. Дыхание Вани на Надиной шее… И порывы его души. Момент, длиною в ночь, что навсегда впечатывается под кожу.

В полубреду Наде снилось предрассветное небо – темно-фиолетовая, холодная шаль над пышными кронами кедров. Надежда опять там, дрожит, зарытая в палую листву! Чьи-то осторожные шаги… Кто-то мордой разгребает над нею листья… Глаза! Желтые, безжалостные, тигриные! Она добыча, она мясо. Клыки блеснули, зверь зарокотал, и Надя даже почувствовала доносящуюся из его чрева вонь. Но как же Ваня? Разве он не спас ее? Ведь он держал ее в своих руках, прижимал к себе всю ночь! Неужели сон… неужели она все еще одна в диких зарослях тайги?.. Надя пошарила позади себя рукой – зашелестели сухие листья. Она была одна, а тигр рявкнул и бросился в атаку.

– Ваня!.. Ваня!.. – отчаянно взвизгнула Надя и проснулась в холодном поту.

Нет, это сон. Вот окно незашторенное, а за ним слепая ночь, вот Маруся на соседней кровати, значит, не в лесу Надя, значит, Ваня и правда спас ее. Было страшно опять засыпать, но и шевелиться не было сил. Все болело: горло, голова, тянуло почки и щемило в груди. Ах, если бы Ваня был сейчас здесь! С ним не страшно, с ним, как за мягкой, но надежной стеной.

На второй день Маруся заскучала и согласилась пойти в детский сад. Ее отвела соседка, а воспитатель пообещала привести прямо домой.

* * *

Антонина с насмешливым интересом наблюдала за Ваней, который как бы невзначай уже в пятый раз за утро прохаживался мимо их дома.

– Ну, чего бродишь? Заходи уж, коли пришел! Второй день трешься под забором.

– Как она?

Антонина выпустила дым, не сводя глаз с воздыхателя. «А что, тоже ничего юнец. Матвей, конечно, красавец писаный, зато у этого вся душа в глазах… Теплый он. Фигура хорошая, стройная. И волосы в таком виде, чуть отросшие, каштановые, Ваньке идут. Терпеть не могу, когда у мужиков на голове куцый ежик!»

– Лежит, бедолага. Не знаю, ела ли она сегодня, не успела спросить. Пошли!

– А вдруг я не вовремя…

Антонина проигнорировала его.

– Наа-а-дь! Живая ты? – Тоня прошла в открытую дверь, а Ваня в смущении остановился на пороге. – Оо, лежишь. М-да. Ела че? Только чай пила? Не густо. Я тебе сейчас манной каши принесу, малому варила, но осталось там. Мы с Колькой ее терпеть не можем, а тебе полезно. – Совсем забыв о Ване, соседка повернулась к выходу и даже испугалась, натолкнувшись на парня взглядом, – Ой! Ведь к тебе пришли! Ваня Белозеров – принц на бело-рыжем коне! Ха-ха-ха! – Антонина, довольная собственным чувством юмора, втолкнула Ваню на кухню и, хрипло посмеиваясь, удалилась к себе.

– Привет.

Он присел на стул, стоящий напротив кровати. Надя выглядела очень плохо: бледная, под воспаленными глазами синие круги и погасший, измученный взгляд. Она разнервничалась и отчаянно поправляла прическу.

– Я так ужасно выгляжу… Волосы грязные. Стыдно.

– Тебе не лучше?

– Пока нет.

– Холодно у вас. Печь не топишь?

– Я… Никогда не пробовала. В квартире до этого жила. Да и сил, если честно, нет.

Ваня кивнул и обвел глазами комнату.

– И сыро здесь. Это плохо. Температуришь?

– Пока да. Сбиваю.

– Кошмары снятся? – спросил он так сочувственно, словно точно знал ответ.

Столько тепла было в Ваниных светло-карих глазах, что Наде захотелось плакать.

– Я из-за них спать боюсь. Каждый раз – темный лес, тигры, медведи и… – Надя опустила глаза, – и тебя ищу, надеюсь, что вот-вот придешь и спасешь, потом зверь прыгает, а я все думаю, где же ты…

– Понимаю, – мягко сказал Ваня и склонился к ней, зачем-то поправив одеяло, – Это пройдет, забудется.

Девушка закивала.

– Вот что, Надь. Я считаю, что тебе нужен лучший уход и натопленный дом. Я поговорил с родителями… Ты все-таки нам не совсем чужая. Ты… Ты же… – он отвернулся, сжал кулаки и выдавил резанувшие слух слова. – Ты же девушка Матвея.

Надя молчала и, замерев, ждала продолжения.

– Так вот. Мы решили, что вам с дочкой будет лучше пожить у нас, пока ты не поправишься.

– О, нет, нет, что ты! Я не хочу вас стеснять!

– Ты никого не будешь стеснять. Будете жить в нашей с Матвеем комнате, а я в зале на диване посплю. Так что, давай, возьми с собой немного вещей и лекарства. Я помогу тебе собраться.

– Что, прям сейчас?

– А когда?

Родители Вани встретили Надю очень радушно и окружили всесторонней заботой. В их уютном, светлом и теплом доме всегда пахло выпечкой (Михаил не мог без нее жить) и царило ощущение мира. Маруся была в восторге от нового места жительства. Елена читала ей увлекательные детские книги, и каждый вечер Маруся с нетерпением ждала из заповедника Ваню, который ее всячески развлекал. Надя никак не могла перебороть неловкость и старалась доставлять семье как можно меньше хлопот. На следующий день ее навестила Ксения и рассказала о малыше, чьи роды они принимали:

– Плечико у него сломано и гематома на головке. Надеемся, что все пройдет.

– А Света?

– Не знаю. Там же разрывы сильные, ты знаешь. Думаю, не очень. Их еще не выписали.

– Слушай, Ксень… Я тебе ключи дам, сходи ко мне, выбрось из холодильника креветок, которых мы наловили. Я в холодильник не заглядывала и про них совсем забыла, наверняка пропали.

– Креветки выбросить легко, а вот, ручаюсь, что воспоминания о том дне останутся с тобой надолго.

– Точно!

Подруги рассмеялись.

То ли от самовнушения, то ли от атмосферы, царящей в доме, Надя стала чувствовать себя легче и потихоньку начала поправляться. У Вани в комнате была полка с книгами, журналами и прочей бумажной продукцией.

– А это альбомы? – спросила она Ваню, указывая на отличающиеся по размеру корешки. – Можно?

Ваня достал три альбома. Один был детский, в другом часто мелькали родители, а третий, самый новый, был больше посвящен его студенческой жизни.

– Какой ты смешной был… – улыбнулась Надя.

С черно-белых фотографий на нее смотрел худенький, довольно застенчивый парнишка.

– Это Владивосток? Сам снимал?

– Да.

– Очень красиво. Прям профи. А это…

Раскрывшаяся страница была посвящена фотографиям изумительно красивой девушки. У Нади перехватило дыхание. Ваня напрягся, изменился во взгляде.

– Это Марина?

– Да. Откуда ты знаешь?

– Матвей рассказывал. Прости.

Надя листала дальше. Треть альбома занимали Маринины фото. Миндалевидные большие глаза, пухлые губы, кукольный овал лица… И блестящие волосы, что струятся густой, белой волной. Кошка. Соблазнительница. Совершенство.

– Все еще любишь ее?

Ваня молча смотрел и смотрел в прекрасные, самоуверенные глаза девушки на фото. Бок о бок с Надей они сидели на кровати, соприкасаясь плечами.

– Нет. Больше нет.

Надя не поверила, но кивнула. Ей стало неприятно, даже больно. Оставалось только листать альбомы дальше. В конце несколько крупных, свежих фотографий были просто вложены просто так, для них не хватило страниц. Надя к ним присмотрелась: какая-то симпатичная девушка у моря. Волосы чуть закрывают лицо… Задумчивый взгляд и ветер, что пытается сорвать с нее платье, делали фото живым – кажется, еще миг, и девушка повернется к объективу, улыбнется, зальется смехом… Вдруг Надя поняла, что знает ее! Она опешила.

– Это же я!

– Ты.

– Когда?

«Перед тем, как Матвей начал бесстыдно целовал твои губы», – хотел сказать Ваня, но ответил лишь:

– Не помню точно. Просто случайно увидел тебя и не смог удержаться.

Наде очень понравились снимки. Неужели она и вправду кажется со стороны такой симпатичной? Не узнала себя! Это ж надо!

– Здесь столько красивых мест вдоль моря. Я еще нигде и не была.

– А, хочешь, съездим в Витязь и на мыс Гамова, когда поправишься? Там сумасшедшая красота.

Ваня загорелся идеей.

– Хочу. Только Маруська…

– Будет в саду.

– А твои олени?

– Никуда не денутся. Меня подменят.

Надя в предвкушении закивала, и они с Ваней тихо засмеялись.

* * *

За заросшими, полуразрушенными стенами замка Ваня слышал Надин смех, но все никак не мог ее найти. Рядом, за обрывом, неистово шумело море, надвигался шторм. Листья дикого винограда оплетали решетки окон и от дыхания осени пылали ярким красным. Трепеща, они кричали, что надвигается гроза.

Смех Нади доносился откуда-то сверху, и по осыпающейся лестнице Ваня стал взбираться на второй этаж. Вот мелькнуло Надино белое платье! Но почему он не видит ее саму?

Вдруг она падает из ниоткуда в его растерянные объятия и выдыхает, заливаясь от смеха: «Я же говорила, говорила, что не найдешь меня!» Надя пахнет яблоком и медом, и глаза ее горят жаждой.

– Поцелуй же меня, Вань.

И Ваня целует, и вот они уже теряются в густых алых листьях винограда, и оба пьянеют от касаний друг друга… И он берет ее с первыми каплями дождя. Так желанна, так нежна и податлива ее теплота!

– Надя… Я люблю тебя, Надя. Ты моя, моя, моя…

– Вань, Вань, ты чего так стонешь, не заболел?

Ваня проснулся. Все тело пылало.

– Нет, мам. Это всего лишь сон.

– Смотри, передерутся из-за тебя братья. Обоим голову вскружила!

В Надиных глазах зажглись огоньки стыда, словно Ксения попала в точку.

– Ну, это сильно сказано. Возможно, вскружила лишь одному из них… И то чуть-чуть.

– Кому же? Думаешь, все-таки морячку-Матвею? – прищурилась Ксения и перестала заполнять медицинские карты дошкольников.

Она только вернулась из дома после обеда. Надя с загадочной улыбкой повела бровью и, не спеша с ответом, отвернулась к окну: за ним, в тихой дубовой рощице сияла желтым сарафаном одна-единственная, случайно оказавшаяся там береза и, словно в смущении перед крепкими, еще зелеными дубами, опускала пониже свой подол. Длинные, тонкие ветви бахромою касались подсохшей травы.

– Нет, ты, что ли, серьезно ждешь его из плавания? Да от него же, если красоту убрать, останется одна коричневая субстанция… с тем еще запашком. А Ваня, напротив, очень милый. Из лесу тебя спас, к себе в дом забрал, заботился! – не унималась Ксения.

– Я же болела. Он помог мне…

– Так ты выздоровела, а он все равно за тобой таскается.

– С чего ты взяла?

– С того, что вижу. Вон он, в машине сидит справа от медпункта, тебя дожидается.

Надя порывисто подбежала к окну.

– Отсюда не видно, Джульетта! – засмеялась Ксения. – Какие страсти, с ума сойти!

Надя смущенно повернулась к подруге и обхватила себя руками.

– Мы просто договорились с ним съездить на мыс Гамова, я никогда там не была. В три часа. Но сейчас только два…

Ксения, по-доброму издеваясь, покачала головой и зацокала языком.

– Ну, так иди! Прикрою тебя, если что. Негоже, чтобы Ромео столько ждал!

Надя подошла к зеркалу, поправила волосы и, достав помаду, стала наносить ее осторожными мазками.

– Зря ты так, Ксень. Он другую до сих пор любит. Я фотографии видела – красивая, стройная, знаешь, как с обложки.

– Он тебе лично сказал, что любит?

– Я это поняла по его глазам.

– Ой, ну вас! Довяжу-ка я лучше носки, вы мне своими любовями сбили весь рабочий настрой.

Надя взяла сумку и взволнованно вздохнула – вид в зеркале после болезни ее не радовал. Она шагнула за порог.

– На-а-адь… – окликнула ее Ксения загадочным голосом. – А ведь это Ваня подарил тебе эдельвейсы. Летом еще, помнишь?

– Н… – Надя хотела уверенно ответить «нет» и запнулась, – почему ты так думаешь?

– Кто ж еще? Только он у нас по всем сопкам за оленями скачет. А такие цветы лишь на склонах растут, в глуши.

Сидя в отцовской красной Ниве, Ваня читал и заметил Надю, только когда она отрыла дверь.

– Решил пораньше?

– Да… Не хотел больше находиться дома.

– Что-то случилось?

– Н… нет, – неуверенно протянул Ваня, – нет, все в порядке. Просто так.

Но Надя почему-то сразу подумала, что смятение Вани как-то связано с Матвеем. Парень завел мотор, и они тронулись в путь.

Когда-то глубокой ночью Надя ездила по этой дороге на вызов в Рисовую Падь. Село Витязь было дальше, а за ним только безлюдный полуостров.

По охлажденному океану скользило высокое октябрьское солнце, а на пляжах привольно хозяйничали бакланы. Ни единой палатки с туристами, ни души. Сезон прошел, и в этой золотой, самой сказочной приморской поре глубже всего ощущались взаимосвязи: будь то море и могильные, вечнозеленые сосны на одиноких маленьких островках, ухабистая дорога и яркие краски опавшей листвы, грудящиеся у обочин, блики неба в каштановом омуте Ваниных волос и серо-зеленая, мягкая покорность Надиных глаз.

После Витязя начался простор. Они подъехали к маяку. По обыкновению, туда никого не пускали, но Ваня был знаком со смотрителем. С высокой башни океан казался особенно бескрайним.

– Каким ты видишь свое будущее, Вань?

– Я?

Ваня оторвался от волн и задумчиво потер ржавчину на оконной решетке.

– Я знаю лишь, что не хочу покидать эти места. Может, ты замечала – через дорогу от восточного пляжа стоит парочка ветхих домов. Один из них, с проваленной крышей, принадлежал еще моему прадеду. Дом сильно пострадал во время одного из тайфунов… Я хотел бы построить на его месте новый. Там большой участок, он немного уходит под гору. Было бы здорово поставить на нем домики для туристов.

– В смысле сдавать их на лето?

– Ну, да. Знаю, у нас никто таким не занимается, но мне кажется это хорошей идеей.

– Здорово.

– Да… Заведем немецкую овчарку, детишек родим… В смысле, я и моя будущая жена. Родим, – запнулся Ваня и смущенно взглянул на Надю. – В общем, тихая и размеренная жизнь. Буду рыбу ловить, крабов. Как-то так.

– А заповедник?

– Посмотрим. А что насчет тебя? Какие планы?

– Отработать положенные три года, а там… Не думала, – улыбнулась Надя.

– Тебе нравится здесь?

В светло-карих Ваниных глазах словно в ожидании дрожало отраженное море. Надя с трудом оторвалась от его лица.

– Нравится, Вань. Очень.

Шум воды за мутными решетчатыми стеклами. Две души, замершие совсем рядом. Нет никого на этом полуострове. Никого, кроме них. И мир… Кто он? Что он? И зачем? Для чего? Если им так и не будет позволено слиться.

– Поехали в бухту, – сказал Ваня, и они покинули увитую паутиной башню маяка.

Дорога к бухте была отвратительной – сплошные камни и размытые глубокие трещины. Зато потом, со смотровой площадки, Надя с трепетом ощутила, как тихий, безмятежный океан буквально ласкается к порыжевшим сопкам: словно сиамский кот после сладкой спячки под хозяйской твердой рукой. А там, внизу, поросший соснами и скалистый, сиротливо жмется к берегу остров Томящегося Сердца.

– Почему его так назвали?

– В дальней от нас части острова есть ложбинка, природная ванна, а в ней лежит валун. Когда океан штормит и о камень плещется вода, то раздается звук, напоминающий стук сердца.

– Как романтично.

– Ну что, давай спустимся вниз?

Они сошли к каменистому берегу и кристально чистой воде, а также к морским ежам, и пугливым крабам, и близкому к закату солнцу на фоне чуть подернутого розовым неба.

– Давай перекусим? Я испекла пирог с грушами. Любишь?

– Больше всего на свете, – улыбнулся Ваня. – А я захватил чай в термосе, правда, забыл стаканы, еще бутерброды и вот… Сушеный гребешок с кальмаром – сам делал.

– Королевский ужин!

По заповедным уголкам золотыми туфельками чуть слышно постукивала осень и скромно рассыпала по глади океана серебристую, прохладную лазурь. Молодые люди пили чай из одного термоса. Ваня касался губами тех мест, где отпечаталась ее помада. Случайно ли? Надя не могла понять, но ей это нравилось.

– Я тебя так и не поблагодарила за цветы.

Ваня перестал пить чай.

– Летом, – уточнила Надя.

Ваня виновато улыбнулся:

– Мне показалось, что эдельвейсы тебе к лицу.

– Они были прекрасны, – выдохнула Надя и почувствовала, как в груди расползается жар.

Пора домой. Бухта Витязя переливалась в нежно-розовом закате и отражалась в окнах усталых домов.

– А там что за строение? Похоже на замок.

Надя показала на развалины за домами.

– Так и есть. Это замок Янковского. Он заброшен еще с двадцатых годов.

– Посмотрим?

Ваня вспомнил свой недавний эротический сон. Но в жизни все не так, как в сладостных грезах.

– Давай.

Оголенные руины замка серели под вечерним небом. Внутри все поросло травой. Они бродили между стен и заглядывали в перламутровую высь небес. В полуразрушенном коридоре девушка прислонилась к одной из построек. Ваня остался стоять напротив.

– Мне хорошо с тобой, – сказала Надя и удивилась собственной смелости.

Она старалась вжаться как можно глубже в стену. Ваня сделал к ней шаг. Его глаза блестели щемящей тоской, словно ничего нельзя поделать, словно они не имеют права…

– И мне с тобой. Очень.

Прямые, русые волосы Нади рассыпались по щеке. Неуверенной рукой Ваня заправил непослушную прядь девушке за ухо, провел ладонью по плавному овалу лица. Дикий виноград вплетался в окна прямо как во сне. Надя взяла его руку, на секунду прижала к своим губам и оставила у груди.

– Я боюсь. Мне страшно, Вань.

– Боишься?

– Да. Что мы не справимся. Что потеряем друг друга. Что нам не суждено…

– Чш-ш-ш…

Ваня обнял ее, зарылся носом в легкую волну волос, потом отстранился, заглянул в горящие чувствами зеленые глаза. И губы Нади раскрылись, подались ему навстречу… Но их лица замерли в сантиметре друг от друга. Девушка снова подалась вперед, а Ваня вдруг очнулся, отстранился и с трудом выдавил из себя тяжелые, как булыжники, слова:

– Сегодня пришло письмо от Матвея. Он скоро вернется. Спрашивал о тебе и просил передать привет.

Когда они въехали в Оленевку, сумерки уже бродили меж домов. Темно-розовой, холодной полосой горел закат и алыми каплями крови соединялся с океаном, размываясь в его простывшей воде.

Из лесочка, увитого утренним туманом, Надя услышала, что ее зовут. Она недоуменно остановилась. Сердце заволновалось прежде, чем она увидела зовущего – это был Ваня. Вот он вышел из-за дерева, ждет, чтобы она подошла. Надя вела дочь в детский сад, оставалось каких-то сто метров.

– Машенька, подожди меня здесь, я быстро, – сказала она девочке и спустилась к Ване по хрустящей от инея траве.

– Здравствуй, Надя. Давненько не виделись, – с грустью улыбнулся Ваня. – Эти сплетники… ты знаешь. Можно поговорить с тобой?

Надя две недели его не видела. Вскоре после их совместной поездки в бухту по поселку расползлись немытые слухи, и они решили не общаться до приезда Матвея. Пусть все выяснится по-честному. Все равно нигде не скрыться.

– Конечно, Вань! – ресницы Нади затрепетали от волнения. – Ты не заболел? Исхудал будто.

– Нет, просто не выспался. Ой, там Маруся…

Надя оглянулась – дочь от скуки полезла чистыми сапожками в ноябрьскую грязь.

– Маша, стой! – Надя с мольбой обратилась к Ване. – Подождешь меня? Я быстро отведу ее в сад.

Ваня кивнул. Когда она вернулась, его уже не было на прежнем месте. Девушка зашла поглубже в лесок. Где же он?

– Надь…

Пышный куст шиповника чуть шевельнулся, звякнув красными плодами в тишине. Местность была болотистая. Надя поспешила к Ване, и под ее ногами хрустнул первый ледок, скрытый кочками и сохлою травой.

– Испугал ты меня, подумала, ушел.

– Там люди проходили. Не хотел быть замеченным.

Надя подступалась ближе, но Ваня пятился назад. Первый снег, редкий и мелкий, цеплялся за его воротник. Наде так хотелось смахнуть эти холодные послания зимы, чтобы Ване было уютнее и теплее, но он отступал, не давался, словно не доверял. Да постой же ты! Еще шаг… Но Ваня продолжал пятиться вокруг куста. Наконец Надя опомнилась, остановилась.

– Как ты?

– Бывало и лучше.

– Вань, я хотела сказать тебе, что ты зря… Что я…

– Не надо. Возможно, ты просто увлеклась, подзабыла его. Матвей… Ведь он у нас бравый красавчик, у которого на руках одни козыри! Родители гордятся им, девчонки вздыхают, а я всегда был не пойми чем. Матвей вернется, и ты все поймешь, а то, что между нами, покажется тебе лишь блеклой тенью.

– Нет, Ваня, нет!

Надя опять сделала шаг вперед, а Ваня опять отступил, с отчаянием взглянув на подмороженные, напряженные осины и кусты. Позади оказалось дерево с зияющим дуплом, Ваня уперся в него и поморщился. Надя рядом, но еще так далеко.

– Мне хорошо с тобой, как ни с кем. Ведь мы родные души, понимаешь? – ее кругловатые, доверчивые глаза налились изумрудным цветом, а гладкие волосы посветлели от запутавшихся в них снежинок. – Ведь мы родные, Вань…

Надя протянула к нему руки. Ваня стоял неподвижно, потом взял их и приложил к своему лицу.

– Ты разбередила мне всю душу. С первого дня твоего приезда я потерял покой.

Он провел ладонью по ее щеке:

– Такой нежный румянец, – сказал Ваня и притянул Надю к себе.

И вот опять их губы в сантиметре друг от друга, и сладко, в предвкушении замирает молодое сердце, и черные ресницы Нади почти касаются его лица, и поцелуй, едва уловимый, успел-таки случиться.

– Матвей приедет завтра.

– Завтра? – тупо повторила Надя и испуганно отстранилась.

– Да.

Ваня следил за ней горящим взглядом. Руки в карманах черного пальто. Надя спохватилась и, хмурясь, сбила все-все снежинки с его воротника.

– И пусть. И неважно. Я не стою перед выбором, понимаешь?

Серое небо тонуло в ее зеленых, потревоженных глазах. Нет, Надя, ты все еще на распутье.

– Не стою… Не стою… – шептала Надя, приближаясь.

Ваня поцеловал ее. Поцеловал страстно, отчаянно, словно этого никогда после не случится, а от сладкого меда на память оставался лишь горький привкус полыни на губах.

Молодой человек оторвался:

– Нет, я не могу! Ведь он мне брат…

Захрустел лед, шелестнули омертвленные травы – Ваня сбежал.

Весь рабочий день Надя была сама не своя. Она с трудом концентрировалась на пациентах, и записи в карточках получались какие-то рассеянные.

– Простите, а при чем тут этот препарат? У меня же гипертония, а не рассеянный склероз, – удивилась пожилая женщина, когда Надя протянула ей выписанный рецепт. – У меня такое мать принимает! Я вроде бы не совсем еще.

– Извините, ради Бога! – спохватилась Надя и спешно порвала рецепт. – Я запуталась, в голове сегодня туман.

– Погода меняется, бывает, – ответила ей женщина, а, выходя, укоризненно покачала головой.

Приходила счастливая Светлана с младенцем. Прошло полтора месяца со дня, как они приняли роды! Малыш был пухлым, рослым и выглядел вполне счастливым. Плечико срослось, а гематома благополучно рассосалась.

– Но нам, Надя, не до расслабления. Курчаева, та, что летом замуж вышла, тоже беременная ходит, – сказала Ксения, – обещала в ближайшее время встать на учет.

Дома, затопив печь и приготовив ужин, Надя вывела Марусю во двор. Над вечерними, растерявшими листья сопками висела морось. Тянуло влагой, которая вот-вот должна была накрыть и поселок. За дверью Антонина бранила детей. Ругалась она с увлечением, а потому безбожно.

Надя пребывала в полном смятении. Нет, она завтра же расставит с Матвеем все точки над «и». Он лжец, трепло! Хоть и такой красивый… Но ее с некоторых пор перестала трогать его красота. Так чего же тревожиться? Будто принуждает ее кто! И Ваня…

Запах его кожи, порывы, искренность так и остались трепетать недосказанностью на ее губах. Наде казалось, что их поцелуй завершился не в утреннем тумане посреди инея и звонкого льда, а пять минут назад, в теплом доме, под плюшевым пледом – близко-близко, болезненно сладко. И потому так нереально. О, как страшно навсегда его потерять! Надя заплакала. Слезы обжигали, падали на крыльцо и не приносили никакого облегчения.

Хлопнула дверь, и на порог с привычной сигаретой в зубах вышла Антонина. Покатые плечи еще нервно подрагивали от свежих эмоциональных разборок с детьми.

– Паршивцы! Обкорнали мою норковую шапку, представляешь? Я полмесяца ради нее пахала на ферме!

Соседка чиркнула спичкой, но та сломалась и отскочила. Только с пятой попытки ей удалось зажечь сигарету.

– На какой ферме ты работала?

– На норковой. Пять лет вкалывала, пока мелкий не родился. Скоро уж выйду назад.

– Она, случайно, не по этой дороге? За дальней улицей?

– Ага.

– То-то я думаю, почему так воняет, когда ветер оттуда.

Антонина проницательно рассмотрела ее лицо.

– Ревела, что ли?

– А! Это так… Ерунда. – отмахнулась Надя.

– Неужели Ванька обидел?

– Причем тут… нет. Мы же не…

– Мне можешь не заливать, видела я, как он над тобой трусится.

Надя вздохнула.

– Матвей завтра приезжает.

Опять расшумелись дети Антонины.

– А ну цыц там! – рявкнула она, и отпрыски мигом затихли.

– Ну, приедет, и что? Шли его лесом! Ха-ха!

Тяжелая грудь Антонины заколыхалась.

– Нет, серьезно, если ты опять будешь с этим э-эм-м… щеголем, я с тобой и разговаривать перестану. Мне с дураками, знаешь ли, не интересно.

– Я и не собиралась с ним быть! А ты, Тонь, не обижайся, но тоже, судя по всему, не шибко умной была в молодости.

– Зубки, зубки показываешь, да? Молодец! Без них в нашем мире никак! А ведь так и есть, Надь! Дурой я была круглой. Влюбилась в восемнадцать вот в такого раскрасавца, как твой Матвей. Правда, тот не моряк был, а так, простой работяга. Спать с ним начала, представляешь? До свадьбы! Он мне голову заморочил, наобещал золотых гор… Ну, залетела, а как же без этого?

Тоня смотрела на размытые сопки и качала головой, словно и сама диву давалась с собственной глупости.

– Он и тут матросил меня до последнего, пока не родила. Учебу я, знамо дело, забросила. А Витька себе другую нашел.

– На кого училась?

– Учитель начальных классов.

– Да ладно!

– А что? – оскорбилась Тоня. – Теперь жалею, что не продолжила. Не знаю… заветрелось как-то… Тридцать семи мне уже, какая учеба.

– Почему? И в сорок учится идут!

– А! – отмахнулась Антонина. – Я уже ни на что не годна. Вся жизнь у меня какая-то… под откос. Слушай, что-то мне так паршиво! Давай напьемся? У меня вино есть, Колька сам делает из амурского винограда.

– А давай! – согласилась Надя.

Перед обедом тучи вдруг разредились, и показалось солнце. За Надиным рабочим окном устало распласталась мокрая, холодная земля, стыдливо прикрываясь пожухлой травой. В кабинет постучали и сразу вошли.

– Матвей! – Надя порывисто встала.

Матвей широко улыбался и нес огромный букет белых роз. Он был невероятен: высокий, статный, волосы залихватски зачесаны назад, ярко-голубые глаза горят как-то по-новому, более мужественно, словно повидали уже немало чего в далеких плаваниях по океану. Матвей заматерел и стал еще красивее.

– Скучала, Надюш? Ну, иди ко мне!

Ксения, ощутив щепетильность момента, а также поняв, что даже у нее подкашиваются от Матвея колени, поспешила удалиться на обед. Надя, впечатленная, вышла из-за стола.

– Матвей, нам нужно поговорить.

Он вручил ей букет и поцеловал в щеку.

– Поговорим. Потом.

И Матвей стал рассказывать ей, что ужасно соскучился, что она ему снилась… А еще про Владивосток. Что есть все шансы получить там квартиру. Что Наде будет несравненно лучше работать и жить в большом городе, чем в этой дыре. Что он все устроит с переводом, потому что отец его друга – главврач центральной больницы…

– Матвей, я ничего не понимаю! Какая квартира, какой перевод? О чем ты? При чем тут я?

– В смысле? Ведь мы поженимся, Надь! Вот…

И вдруг, к ужасу Нади, он встал на одно колено и выудил из брюк кольцо.

– Выходи за меня замуж, Наденька, любовь моя!

– Я не выйду за тебя. Уходи.

Матвей в искреннем недоумении моргнул. Он ожидал другого ответа. Надя смотрела в пол.

– Это что, какая-то шутка?

– Нет, Матвей, я просто не хочу за тебя замуж! Вот, забери.

Она ткнула ему назад букет и отошла. Матвей поднялся с колена.

– Не понял. Ты вообще слышала, что я сказал? Мы можем получить квартиру! Большой город вместо этой помойки!

– А мне нравится здесь, – дерзко бросила Надя через плечо.

Матвей швырнул букет на стол и развернул девушку к себе, не давая вырваться.

– В чем дело? Когда я уезжал, у тебя колени дрожали, если я был рядом. А еще, помнится, ты обещала меня ждать!

– Когда ты уехал… – Надя скинула его руки и попятилась к батарее у окна. – Ко мне тут же очередь выстроилась из деревенских мужиков! Что ты так смотришь? Да, да! По твоей наводке! Это же ты всем трепался, что имел меня и так, и эдак! – Надя с яростью толкнула его в грудь.

– О, так ты злишься из-за такой ерунды, – просиял Матвей, обрадованный столь незначительной причиной. – Это я так, по пьяни ляпнул. Прости, Надюш. Больше такого не повторится. Теперь я всем буду рассказывать, что ты моя любимая невеста.

– Я не выйду за тебя!

– Брось… – одной рукой он отвел ее руки за спину, а другой нагло прошелся по груди, животу и задержался между Надиных ног.

– Отпусти!

Наде стало страшно от собственной физической слабости. В руках Матвея она ощущала себя как в капкане.

– Чшшш… чшшш… Тебе же нравится, детка, я вижу. Вон как мигом заалели щечки!

При помощи колена Матвей не давал девушке сомкнуть ноги и продолжал гладить ее между ними через колготки.

– Убери руки! – процедила сквозь зубы Надя и взвизгнула: – Убери!

Но Матвей был глух и уже целовал ей шею. Надя изловчилась и, взбрыкнув обеими ногами, толкнула его в живот. Молодой человек отступил. Выглядел он оскорбленным.

Девушка опустила юбку и застыла в воинственном испуге.

– А ты с огоньком. Я люблю таких… укрощать.

– Пошел вон!

Матвей захихикал и вдруг вновь стал ласковым тигренком:

– Ну, что ты, Наденька, так груба. Я ведь соскучился, изголодался. Три месяца был в плавании… А ты, я вижу, не скучала. Наверное, нашелся добряк, который тебя утешил?

Надя с вызовом блеснула глазами.

– Что, серьезно? У тебя кто-то есть?

– Физически пока нет. Но да, я люблю другого.

– И кто же из нашей деревенщины удостоен такой чести?

Надя молчала и пристально следила за каждым его движением.

– Ладно. Сам узнаю. А ты все-таки подумай над моим предложением… Ведь ты подумаешь, правда?

Он аккуратно положил ей на стол кольцо и, выходя, оглянулся:

– Ты не глупая девочка, Надя… Поэтому я жду положительный ответ.

Матвей самоуверенно подмигнул и вышел.

Надя взяла кольцо и брезгливо закинула его в ящик подальше от глаз. Где же Ваня? Наде так хотелось увидеть его, взять за руку, прижаться щекой к щеке и прошептать: «Вот видишь, я же говорила…» И зарыться с ним в плюшевый плед. Но он вернется домой только вечером. Как им встретиться? Только ждать его. Только ждать.

* * *

– Ну что, родители, поздравьте меня, я женюсь!

За вечерним ужином Матвей самодовольно ухмылялся. Наколотый на вилку кусок мяса остановился на полпути к Ваниному рту. Мать всплеснула руками:

– Как?! На Наденьке?! Ты что, уже сделал ей предложение?

Отец покосился на Ваню.

– Да. Поженимся через четыре месяца, когда я в следующий раз вернусь из плавания.

– А она точно согласилась, сын? – спросил Михаил, испытующе глядя на смазливое лицо Матвея.

Тот даже не дрогнул.

– Да. Вернее, сказала, что подумает, но вы же знаете девчонок. Им всегда хочется повыламываться.

– Ну, что ж, – вздохнул Михаил, – если честно, я удивлен.

– Почему?

Отец опять покосился на Ваню.

– Скажешь че, Вань?

– Ах, да, Вань, и правда, расскажи-ка нам, как ты за моей девушкой ухлестывал, пока я спину гнул!

Ваня медленно перевел взгляд на Матвея.

– Мы просто общались. Между нами ничего не было. Если она решила быть с тобой, что ж… Я не буду мешать. Но если узнаю, что ты ее обижаешь – убью.

Братья с ненавистью смотрели друг на друга.

– Что за угрозы, брат? Неужели мы с тобой станем врагами из-за бабы?

– Ты не любишь ее. Признайся, зачем тебе это?

– Есть причины. Тебе о них знать не положено.

Матвей встал. Ваня тоже.

– Чтоб я больше тебя не видел возле моей невесты!

– Не переживай, я не буду третьим лишним. Раз она сомневается… Значит, я ошибся.

Он взял рюкзак и кинул в него кое-какие вещи.

– Заночую у бабы Шуры.

После продолжительного молчания, в котором слышался только звон вилок об посуду, мать спросила:

– Я не пойму, Матвей… Так ты любишь Надю?

– Какая любовь, ма! Начитаются бабы сказок… Мне квартира нужна во Владике, а их только женатым дают.

– Но как же Ванька? – строго проговорил отец. – Мне показалось, между ними что-то настоящее… Прости, сын, но я считаю, что ты поступаешь подло с ними обоими.

– Переживет! И потом… Что Надька с ним увидит, кроме вашей глухомани? А я ей шанс даю на нормальную жизнь! Она меня потом еще благодарить будет, что отвел от этого мямли.

На тихий поселок опустилась черная ночь. Ваня шел к бабушке почти наугад. Вот Надин дом, в кухонном окне горит свет. Ваня остановился. Сердце ныло. Нет! Пусть. Это ее выбор, он не будет давить. Сонная бабуля особо ни о чем не спрашивала, смотрела какое-то кино. Целый час Ваня глядел вместе с ней на экран черно-белого телевизора. Нет! Нет! Все-таки они должны поговорить, пусть и в последний раз… Парень опять накинул куртку и вышел в ноябрьский промозглый холод.

Что небо, что дома – все поглотила мгла. Ветер настойчиво дул с моря и свистел в оголенных ветвях. Опавшие листья волочились по дороге, и шелест их был отчаянным, горьким – а как иначе, ведь им пришел конец. И вместе с листьями цеплялись за Ванины ботинки обрывки фраз, почти слова: «Не ходи, вернись, не ходи…»

В кухонном окне Нади по-прежнему горел свет. Штор нет, лишь прозрачные занавески. Он видел ее, Надя стояла к нему спиной и будто разговаривала с кем-то, возмущенно мотая головой. Ваня зашел за калитку и прирос к земле – к Наде вплотную подошел Матвей. Он видел их фигуры лишь от плеч. Матвей страстно, искренно убеждал девушку в чем-то. А потом потянулся, поцеловал… И Надя не отстранилась. Но не видел Ваня, как Матвей одной рукой удерживает Надины руки, а другой сжимает шею, не давая отвернуться. И не слышал он, как Надя полусмеется, полуплачет и говорит сквозь боль, что ненавидит Матвея, что любит лишь его, Ваню…

Горький, терпкий сок полыни ворвался в Ванину кровь, проник в сердце и разорвал его на куски. Он исчезнет. Он уйдет отсюда. Чтобы не видеть, чтобы не знать, чтобы не быть бельмом на глазу… Прощай, Надя. Уж лучше нам не видеться больше. Прощай навсегда.

Ваня вышел за калитку. Там, в доме, осталась Надя, которая еще вчера с надрывом уверяла его в искренности своих чувств, а сейчас целуется с другим. Холодный морской ветер усиливался, но Ваня его не замечал. Похоже, Матвей крепко задурил девушке голову – в этом он мастер! И ведь не любит ее, паршивец, ничуть! И ведь обидит! Предаст! Унизит, как и прежде, вновь и вновь! А он, Ваня, своим тихим, сопливым уходом поможет ему! Поможет брату втоптать в грязь самую любимую и желанную женщину…

У Вани сжались кулаки, а в висках запульсировала кровь. Пусть Надя выбрала не его, но она должна, наконец, понять всю подлость натуры Матвея! Ваня хотел услышать от нее признание, что все сказанное накануне и рвущее ему сейчас душу – ложь.

Он развернулся и с яростью, размашисто отворил калитку, которая с немой обидой стукнулась о забор. Отворил и успел увидеть в горящем окне, как Надя влепила Матвею пощечину и убежала в спальню. Матвей – за ней. И тут в Ване проснулись все крепко дремлющие до этого инстинкты.

Дверь была не заперта. Дочь Нади плакала, а сама она мычала сквозь зажатый рот. Не помня себя, Ваня схватил брата за свитер и резко оттащил от Нади, сбросив его с кровати.

– Ваня! Ваня, Господи!..

Рыдающая Надя натянула полуспущенные треники и бросилась к Ивану на шею, успев каким-то образом за пару секунд раз сто поцеловать его лицо.

– Я говорила ему, говорила, что не хочу! Что у меня есть ты! Я так ждала тебя… – тараторила Надя сквозь слезы, а Иван не спускал глаз с брата.

Они смотрели друг на друга, как заклятые враги. Надя взяла на руки испуганную дочь.

– Лжец.

– Болван.

– Это точно, Матвей. Полный. Ведь поверил такому пройдохе, как ты, поверил, что Надя почти согласилась…

– Что? – возмутилась Надя. – Ты сказал Ване, что я согласна?!

– Сказал! – перекривлял ее Матвей. – Я ведь не знал, что у тебя совсем башку снесло от этого… оленевода.

– Просто Матвей с детства привык, что ему достается все, что ни пожелает. А желал он всегда много.

– Да! В отличие от тебя! Аскет ты наш недоделанный.

– И что ты сейчас собирался с ней сделать? Изнасиловать?

– Чего? Да разве она против? Так, выпендривалась для приличия. Должен же ей был кто-то в конце концов вставить, а то пропудрила мне пол-лета мозги!

У Вани вновь сжались кулаки. С твердыми намерениями он шагнул к брату.

– Не думал я, что ты станешь таким подонком.

Матвей, скалясь, тоже сделал шаг к нему навстречу. Они стояли почти впритык.

– Что, разочарован во мне? Зато я в тебе – нет. Так и знал, что ты выкинешь что-то подобное. По-настоящему втюриться в бабу с хвостом – это так по-твоему, по-оленьему. Хоть у Маринки мозгов хватило вовремя променять такую тряпку на кого получше…

– Заткнись.

– Да кому ты нужен, неудачник? И эта курица, – он презрительно кивнул на Надю, – кроме тебя, кому она такая нужна?..

Надя видела, как Ваня замахнулся, как согнулся Матвей, а потом они кубарем покатились по полу.

– Ваня, не надо! Остановитесь! – визжала Надя, но ее никто не слышал.

С хрустом полетели стулья, двинулись со своих мест кровати и кресла… Маруся истерично заплакала. Наде оставалось одно – звать на помощь.

Антонина убрала с дороги Надю и генеральским шагом прошествовала в комнату. Ее муж не отставал ни на шаг.

– А ну-ка расцепились, щенки!

Женщина бесстрашно схватила за грудки Матвея и откинула к стене. Он с обезумевшими от адреналина глазами и разбитым ртом замахнулся на Антонину, за что тут же мощно получил отрезвляющий удар под дых.

– На меня? Руку? Закопаю! – до глубины души оскорбилась Тоня.

Коля, ее муж, сдерживал вставшего с пола Ваню.

– Хлопцы, вы что натворили? Все морды друг другу расквасили и табуреты, вон, переломали, – моргал заспанными глазами Коля и, судя по выражению физиономии, табуреты ему было жальче.

Матвей в последний раз обменялся с братом свирепыми взглядами и покинул Надин дом.

– М-да! – сказала Антонина. – Ну, а с этим что будем делать?

Она кивнула на Ваню.

– Этот останется со мной. – Надя обняла еще не пришедшего в себя Ивана. – Спасибо, Тонь. Ты лучшая.

Антонина кокетливо обратилась к мужу:

– Слышал, Николай? Лучшая!

– Угу. Знаю, – хмыкнул Коля.

– Ладно, не шалите тут!

Наконец, молодые люди остались одни. Надя приложила лед к Ваниному глазу, обработала кровившую скулу и разбитые кулаки. После выпили чай. Говорили ни о чем, пытаясь прийти в себя. К тому же, Маруська вертелась рядом и лезла на колени к Ване.

– Пойду я, Надь. Вы, наверное, хотите спать.

– Нет! Нет, Вань… – она взяла его израненную руку и поднесла уцелевшим местом к губам. – Я больше никуда тебя не отпущу.

Надя потянулась и нежно-нежно его поцеловала. Вдруг Маруся, которая до этого увлеченно топила в чае печенье, захлопала в ладоши:

– Еще!

Влюбленные рассмеялись.

Уложив ребенка, Надя нырнула к Ване под одеяло. Его губы… зажигали звезды на погасшем небосводе. Сон ли это, Вань? Разве может реальная жизнь дарить такое счастье? Нет, не надо больше стесняться. Надя замирала от предвкушения.

– Возьми меня, Вань…

– Я люблю тебя, Надя, я так люблю тебя, – шептал Иван.

Нектар. Эдельвейсы. Его теплые руки в землянке до самой зари. Шелест опавшей листвы в золоте осеннего леса. Пушистые кроны сосен в вышине голубых небес. Их лодка, затерявшаяся в лазури океанских волн… Плеск воды и рыжее солнце в щемящем душу закате. Что еще нужно? Кто еще нужен? Ах, Ваня, это наш с тобой самый реальный, самый заслуженный рай.

Утром их разбудил настойчивый стук в дверь. Должно быть, Антонина пришла проведать… Надя накинула халат и с торчащими во все стороны волосами подошла к двери. Это был Ванин отец.

– Послушай, Надя… Мне так гадко. Матвей, хоть он мне и сын… Не верь ему. Ты хорошая девушка. Не выходи за него. Не надо. Присмотрелась бы ты к Ване. Знаешь, у него золотое сердце. И муж из него будет, что надо. И главное, любит он тебя, понимаешь?..

– Спасибо, пап.

Ваня улыбался, облокотившись о дверной косяк спальни. Надя прыснула от выражения, которое приняло вытянувшееся лицо Михаила.

– Это… Как же… Я чего-то не знаю? И, сын, что с твоим лицом? – прокряхтел изумленный мужчина, и молодые поспешили ввести его в курс дела.

Всю зиму дули сильные ветра, холод прикрывался скудным снегом… А потом, по весне, не замечая мороси и не смотря на низкие серые тучи, Ваня и Надя отпраздновали скромную свадьбу.

* * *

– Вань, доски привезли, куда их?

– Пусть там, у забора выгрузят.

– Хорошо. Не устал? Может, перекусите?

– Все в порядке. Еще поработаем.

Строительство дома на месте старого участка Ваниного прадеда шло полным ходом. Молодой человек трудился вместе с отцом и Геннадием, мужем медсестры Ксении, который был признанным в поселке мастером на все руки. Надя сияющими глазами смотрела на возведенные стены. У них будет туалет прямо в доме! Боже, вот это счастье!

– Пс-с! Надюха!

Надя оглянулась – ее манила чем-то взволнованная Антонина.

– Слушай, проверь меня, а? Я завтра экзамены сдаю…

– Неужели?!

– Ага. В педучилище поступаю.

Тоня гордо задрала голову, приготовившись дать отпор, если Надя вдруг будет ее высмеивать.

– Да ты что! Вау! Я так рада! Убедила я-таки тебя, да?!

– И не говори! Как заноза в одном месте. А ведь и правда, че? Жизнь одна! Малой с сентября в сад идет, бабка у нас есть на подхвате. Да это мой последний шанс исполнить мечту! У меня в классе все четко будет, ты же знаешь. И Колька только рад.

– Не сомневаюсь! На заочное?

– Да.

– Ты поступишь! Я уверена!

Надя задала ей несколько вопросов из списка, и Антонина, как школьница-пионерка, отчеканила ей все ответы. Потом Надя долго смотрела на ее удаляющуюся крепкую, покатую спину и искреннее радовалась за подругу. А для Вани у нее тоже имелась в запасе маленькая, желанная радость…

Зеленый барбарис на полуострове был затенен густыми кронами сосен. Они оба давно хотели выбраться сюда, побыть наедине. Вода плескалась о крупные прибрежные камни. Казалось, океан наступал на них, грозился смыть, а потом в последний момент смеялся, крича: «Да шучу я!» – и разбивался о серые валуны породистых скал.

Надя вдыхала яркий запах могильных сосен, руки Вани обвивали ее живот.

– Моя мама написала. В августе приедет к нам в гости. Готовься услышать, какая я никудышная дочь…

– Глупости. Я с порога заявлю ей, что ты самая лучшая на свете, а если она будет не согласна, вообще не пущу в дом.

– Вань…

Надя повернулась к нему. Зеленые глаза сияли счастьем.

– Есть и радостная новость… У нас будет малыш. Уже восемь недель.

Ваня подхватил ее на руки, закружил… И весь мир остановился, замер, пока Ваня ее целовал.

Эпилог

«Мам, не приезжай. Я не знаю, почему ты такая… неисправимая. Почему ты никогда меня не любила, мам? Может, потому, что я слишком похожа на отца, который стал по-настоящему счастлив в новой семье, где нет тебя? Знаешь, мам, в этой глуши и, как ты говоришь, Тмутаракани, у меня есть все: любящий муж, прекрасные дети и тишина, в которой так легко услышать Бога. Ты хмыкаешь, читая эти строки, и думаешь: какой там Бог, совсем одичала… Тебе не понять. Тебе не услышать его песен, что звучат мелодией летнего дождя по увитыми лесами сопкам и прыгают через хрустальные ручьи, а осенью берут последние, пронзительные аккорды безумным шелестом опавшей листвы. Тебе не понять, как он бывает ласков и благосклонен в утреннем штиле, как горько плачет, срываясь на нас тайфунами с небес, и как бывает зол в бушующем шторме. Как жаль, что ты никогда не сможешь этого понять.

После твоего последнего приезда Маша стала говорить, что я лишила ее детства, что другое дело было бы там, в Москве! Узнаешь свою работу? Ты подробно объяснила моему мужу, что его занятие в заповеднике – сплошной позор, что от нас всех из-за близости к морю воняет тухлыми водорослями, а отдыхающим, что жили в наших домиках, ты советовала не быть свиньями и покинуть оплаченные ими гамаки. Ах да! Еще Ванины родители, которые…»

Надя оторвалась от письма и поспешила на стук. В дверях застыла молодая женщина, которая с мужем и двухлетним малышом снимала у них домик. Вид у нее был потрепанный.

– Простите, что так рано…

– Ничего, я уже встала.

– У меня ребенок всю ночь плохо спал и сейчас капризничает. У вас есть что-нибудь от животика? В поселке нет аптек, а я свою не взяла…

– Вы уверены, что это животик? Давайте я посмотрю его.

Надя зашагала по садовой дорожке.

– А вы разбираетесь, да?

– Я фельдшер.

– О! Повезло нам!

Малыша мучал не животик, а красное горло. Надя дала женщине имеющееся у нее лекарство для обработки, выписала рецепт и посоветовала съездить в аптеку.

Итак… Скоро всех будить. Важный день! Нужно закончить письмо.

«…Еще Ванины родители, мам, которые до сих пор в осадке от твоих благодарностей за то, что хоть кто-то взял в меня в жены. Да… Ты умеешь произвести впечатление!

Так что, пожалуйста, не приезжай. Мы тут сами как-нибудь… По-дурацки и нелепо, неправильно, глупо, дико… Проживем. Видишь, я все-таки оказалась нужна! Нет, ты не думай, я не злюсь. Я отпускаю обиды! Хотя… ты ведь даже не осознаешь, что на тебя есть за что обижаться. Но я все прощаю и по-прежнему люблю. Твоя дочь Надежда».

Надя запечатала конверт и разбудила домочадцев. Позавтракав и нарядившись, вся семья отправилась в школу – Маша впервые праздновала первое сентября. На голове у девочки прыгал пушистый белый бант, а трехлетний Саша ехал у папы на шее и, как маленький разбойник, стрелял в прохожих из воображаемого пистолета.

– Потише, ковбой, не то слетишь! – смеялся Иван.

Первоклассники уже выстраивались на спортивной площадке перед школой.

– Доброе утро, Антонина Васильевна! – улыбнулась Надя высокой, сильной женщине в белой блузке. – Вот, принимайте нашу первоклассницу.

Маша торжественно вручила учительнице букет гладиолусов. Одна только Надя заметила, что Антонина волнуется, для остальных новая учительница выглядела подтянутой, уверенной в себе женщиной с крепкой рукой.

– Спасибо, моя хорошая! Вставай вон там! Э-э-э, Вань… – наклонилась учительница к Ивану и с полу игривой обидой зашептала, – а где же эдельвейсы? Что, думаешь, только жене хочется такой красоты?

– Прости, Тонь, я ведь редко сейчас сажусь на лошадь. Еще с весны больше занимаюсь поставками кормов… Но, если хочешь… – принялся смущенно оправдываться Ваня.

– Да шучу я, Господи!

Антонина подмигнула Наде и зычным голосом обратилась к своим подопечным:

– Та-а-ак, первый класс! Все собрались? Ну, что вы стоите, как… (у нее чуть не вырвалось «как бабки на базаре») как попало! Я же сказала, по линеечке, вот, видите?..

Антонина окунулась в азы воспитания вверенных ей чад.

– Пап! Пап! – крикнула Маша Ивану и показала воображаемые щелчки фотоаппарата.

– Точно! Надо ведь Маруську поснимать, – вспомнил Ваня и достал камеру.

Вечером того же дня ловили крабов. Ваня нырял, а Надя ждала его в шлюпке и каждый раз беспокоилась, когда он пропадал надолго. Нет, все в порядке – вынырнул у нее за спиной! Еще один, самый здоровенный краб, оказался закинутым на дно шлюпки в сеть.

– Вань, хватит, куда нам столько!

– Пожалуй, да.

Берега Оленевки медленно рыжели от заката. Пляжи уже не так забиты палатками, но все равно поселок в ближайшие две недели обещал быть людным. Шлюпку подхватывали тихие волны и качали в такт дыханию морей.

– Что-то Матвей давно не приезжал. Я так рада, что вы хоть разговаривать стали.

Ваня хмыкнул.

– Что?

– Не приедет он пока. Он жене подарок из плавания привез, да такой, что она, не раздумывая, подала на развод.

– Что?!

– Сифилисом Юльку наградил. Теперь лечится.

– Да…

– Смотри, орлы!

Раскинув широкие, метровые крылья, над маленьким полуостровом кружили благородные птицы.

– В детстве я боялся, что они могут меня унести. Люди рассказывали…

– Хорошо, что у них не получилось. – Надя обняла мужа и приложилась ухом к прохладной, еще влажной груди. – А теперь шиш им. Никому я тебя не отдам.

С зеленых сопок сорвался ветер. Он дунул на черных, опасных орлов, и птицы скрылись за синий горизонт.

Оленевка – заботливая мать с огромными ясными глазами. Как и у Нади, они иногда меняли цвет. В зимнем холоде горели синим, а с приходом осени в них поселялся ласковый и теплый, светло-карий цвет. Да-да, именно тот, что круглый год смотрит на Надю из-под пушистых Ваниных ресниц.