Алисия выдержала театральную паузу.

— Он сказал: «Поразительно, что только не творится во имя Господа нашего».

— Я так и знал! — взорвался Варотто, вскакивая с кресла. — Какое, чёрт возьми, дело Ватикану до того, кто ведёт это расследование?! Это исключительно компетенция итальянской полиции!

В два широких шага он оказался у телефона.

— Я звоню Барбери. Когда он услышит, как появилась эта статья, он немедленно вернёт мне расследование. Это же…

— Даниэле, оставь это.

Варотто резко обернулся.

— Чёрта с два, Алисия. Барбери должен знать, что за этим стоят попы.

— И что? Что, по-твоему, это изменит? Твой шеф отстранил тебя, потому что его подтолкнули сверху. А зачем? Потому что политики боятся общественного мнения, которое навредит им на выборах. Этот факт не изменится, кто бы ни заказал статью. Оставь. Это бесполезно.

Пока Варотто медленно опускал руку с трубкой, Маттиас произнёс:

— Допустим, звонивший и вправду из Ватикана. Кто там обладает такой властью, что может накинуть петлю на шею «Кортанеро»?

— Вот именно об этом я и хотела сказать, — ответила Алисия. — Маньери не назвал имени, но в Ватикане очень мало людей с таким влиянием. Один из них — кардинал Фойгт.

Она помедлила.

— Хотя мне лично очень трудно в это поверить.

— Кто бы из этой компании ни позвонил, — встрял Варотто, — то, что Ватикан прибегает к подобным методам, чтобы убрать меня с дороги, — позор. Но это вписывается в образ, который у меня сложился об этих господах. Алисия, а что если ты напишешь статью о том, какими мафиозными методами действуют члены курии?

Журналистка издала невесёлый смех:

— Ну и идеи у тебя. Ты всерьёз думаешь, что в «Кортанеро» напечатают статью против Ватикана? В которой к тому же будет признано, что репортаж о тебе был инициирован из рядов курии?

Маттиас примирительно поднял руки:

— Подождите. Если я правильно понял, это всего лишь предположение вашего главного редактора — что звонок был из Ватикана. И основано оно на фразе, которую можно истолковать совершенно иначе.

Больше никто ничего не говорил.

Варотто думал о том, что теперь может предпринять. Разумеется, он понимал: у Алисии нет возможности его реабилитировать. Он знал также, что Барбери не отменит отстранение, если хочет сохранить собственную должность. Тиссоне принял дело — коллега, которого он уважал, но которому не слишком доверял применительно к этим убийствам. Кабинетный работник, привыкший принимать решения лишь после того, как все варианты тщательно взвешены. Варотто не знал более помешанного на порядке полицейского. Тому попросту недоставало того, что, по убеждению Варотто, делает хорошего сыщика: интуиции и способности быстро принимать решения.

Маттиас тоже молчал. Мысли его метались. Возможно, Гатто, выросший вместе с Папой, был причастен к этому делу. Кое-что, связанное с кардиналом Фойгтом, казалось настолько странным, что нуждалось в немедленном прояснении. И поведение комиссарио-капо Барбери Маттиас тоже находил в высшей степени подозрительным. Какой начальник вот так просто отстраняет офицера, с которым проработал много лет, — без реальных проступков с его стороны? И кто позвонил сверху и потребовал отстранения? Фойгт?

Да и вообще — эта статья. Даже если Фойгт действительно звонил Маньери — что могло побудить прежде несгибаемого издателя напечатать подобный пасквиль? Или звонка вовсе не было? С другой стороны, зачем Маньери лгать? И это тоже не имело смысла.

Мало того — ему срочно нужно было задать кардиналу Фойгту несколько весьма неприятных вопросов. При этом вполне могло оказаться, что он, Маттиас, благодаря истории, доверенной ему Папой, держит в руках ключ к раскрытию убийств. Но что толку от этого знания, если он не может никому доверить взрывоопасные подробности? Как же ему…

— Помогите мне, — неожиданно произнёс комиссарио, вырвав Маттиаса из мыслей.

— Помочь вам? В чём?

— Я хочу раскрыть это дело — невзирая на то, согласны ли с этим курия или какие-то политики. Я должен доказать, что способен на это. Это единственный способ реабилитировать себя.

Он посмотрел Маттиасу в глаза.

— С вашей и Алисии помощью у меня есть небольшой шанс найти преступников прежде, чем произойдёт нечто ещё более страшное. Тиссоне — хороший человек, но не особенно изобретательный. Ему не удастся раскрыть это дело.

— Что именно ещё более страшное должно, по-вашему, произойти? — спросил Маттиас, хотя был уверен, что уже знает ответ.

— Гибель всех похищенных — в день двенадцатой станции крёстного пути. Я уверен: в ближайшие дни будет появляться по одной жертве. А как только будет достигнута двенадцатая станция — та, на которой Иисус умер на кресте, — нас, боюсь, ждут тела остальных, если мы ничего не предпримем.

И после паузы добавил:

— Это тридцать восемь человек.

Маттиас помедлил мгновение. Затем посмотрел Варотто в глаза:

— Хорошо, комиссарио. Я помогу вам. Но я хотел бы привлечь ещё одного человека.

— Кого?

— Монсеньора Бертони, секретаря Папской библейской комиссии. Это очень светлая голова. В прошлом он был дружен с человеком, которому, по его мнению, может быть известно, что стоит за этим страшным делом.

Реакция Варотто оказалась менее бурной, чем ожидал Маттиас. Он лишь слегка прищурился:

— Меня удивляет, что вы заговорили об этом только сейчас. Но ладно. Значит, один из тех господ, которые, возможно, способствовали моему отстранению? Вы уверены, что это хорошая идея?

— Да. И прошу вас доверять мне.

— Хорошо. Но это предполагает, что и вы доверяете мне. Алисия рассказала, что вам известно о Франческе. Меня это устраивает. Но если вы хотите, чтобы я вам доверял, — то и я хочу знать, в чём ваша великая тайна, синьор.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Потом Маттиас опустил голову — светлые волосы упали на лицо, словно занавес.

Внутри немедленно разгорелась яростная борьба. Он знал, какому огромному риску подвергается, если откроет своё чудовищное преступление. Он знал также, что больше не может хранить тайну, если хочет предотвратить гибель новых молодых людей. Ему казалось, что грудь разрывается.

Варотто мельком взглянул на Алисию: та с не меньшим напряжением ждала ответа.

— Я убил Папу четыре года назад, — прошептал наконец Маттиас.

Когда он снова поднял глаза, перед ним были два лица, с которых сошли все краски.

— Вы…? Боже, этого не может быть! Это бы означало, что вы…

— Германн фон Кайпен, — перебил его Маттиас.

— Но это же невозможно! — воскликнула Алисия. — Германн фон Кайпен мёртв. Его линчевали в тюрьме. Я сама тогда написала об этом большую статью.

— Это сообщение было ловушкой, — пояснил Маттиас хриплым голосом, — хотя в каком-то смысле оно правдиво. Германна фон Кайпена больше нет. Он прекратил существование, когда курия заключила тайное соглашение с итальянским правосудием. Тёмной ночью меня перевезли из тюрьмы в уединённый сицилийский монастырь.

Он помолчал.

— Если угодно, это была благодарность за то, что, убив того Папу, я уберёг не только Церковь, но и весь мир от великой катастрофы. В тот день Германн фон Кайпен — убийца новоизбранного Папы и сын Магуса Симонитского братства — стал Маттиасом.

Тело Варотто заметно напряглось.

— Вы понимаете, что моя честь полицейского обязывает меня немедленно арестовать вас, если это правда? Какая бы сделка ни была заключена — вы убийца, которому место за решёткой на всю жизнь.

— Я прекрасно понимаю вашу позицию, комиссарио, — серьёзно ответил Маттиас. — Но, во-первых, эта сделка была заключена между итальянским министром юстиции и Римской курией. А во-вторых, вам следует по меньшей мере выслушать мою историю, прежде чем действовать опрометчиво.

— Я считаю, что нам нужно его выслушать, Даниэле, — вмешалась Алисия. — Тот факт, что синьор фон… Маттиас был предоставлен полиции самой курией в качестве эксперта, говорит о том, что он сказал правду.

Варотто помедлил. Кивнул.

— Ты права. Это объясняет распоряжение квесторе. Хорошо, рассказывайте, Маттиас. Или мне называть вас господин фон Кайпен?

Маттиас покачал головой:

— Как я уже сказал, комиссарио. Германн фон Кайпен мёртв.

И тогда он впервые за четыре года рассказал свою историю.

Начиналась она с высокопоставленного офицера СС, чья семья сколотила состояние в Южной Африке на торговле алмазами и владела большим поместьем в Кимберли. Там этот человек — Германн фон Зеттлер — вскоре после Второй мировой войны основал братство с целью инфильтрировать католическую Церковь, чтобы завладеть её финансовыми ресурсами и прежде всего — политической властью.

Для этого сотни мальчиков в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет были вывезены из Германии в Южную Африку. Там, в специально основанном интернате, их идеологически готовили к тому, чтобы впоследствии изучать теологию и поступить на службу Церкви в сане священнослужителей.

Одним из этих мальчиков был Фридрих фон Кайпен — отец Германна.

Благодаря незаурядному уму и беспощадной воле Фридриху удалось стать личным помощником фон Зеттлера, а после его ранней смерти — главой Симонитского братства, Магусом.

С той же бесчувственной холодностью, с которой он руководил братством, Фридрих тиранил жену Эвелин и двух сыновей — Германна и Франца. Во время одного из насильственных походов, которые он регулярно устраивал для сыновей, Фридрих так измотал хрупкого Франца, что восьмилетний мальчик умер от перенапряжения.

Когда вскоре после этого бесследно исчезла и мать, у Германна осталась лишь одна цель: уничтожить отца и его братство.

Прошло около тридцати лет, прежде чем этот момент настал. Тридцать лет, в течение которых братство неуклонно росло и привлекло на свою сторону высокопоставленных политиков и магнатов бизнеса со всего мира.

После того как ряду членов Симонитского братства удалось занять высшие должности в курии, для Фридриха фон Кайпена настал момент убрать с дороги действующего Папу. Уже в первый день конклава один из симонитов был избран Понтификом. Фридрих считал, что достиг цели.

Но и для его сына Германна пробил час.

Когда новоизбранный Святейший Отец появился на лоджии собора Святого Петра, чтобы дать верующим первое папское благословение, Германн застрелил его — и тем самым уберёг Церковь от катастрофы непредсказуемых масштабов.

После этого он добровольно сдался и передал епископу Корсетти дневники отца, в которых была записана вся история братства и имена всех его членов. Симонитское братство было уничтожено. Фридрих фон Кайпен окончательно лишился рассудка и вскоре скончался.

Германн был приговорён к пожизненному лишению свободы. Однако министр юстиции добился того, чтобы он был официально объявлен мёртвым — дабы итальянское правосудие сохранило лицо. Кроме того, министр потребовал от Церкви гарантий: Германн может быть привлечён к сотрудничеству в любой момент, когда речь пойдёт о преступлениях, к которым, возможно, причастна секта или тайное общество. Ведь Германн, всю жизнь проживший в непосредственной близости к руководителю могущественного братства, обладал огромными знаниями, которые должны были послужить итальянскому правосудию.

Церковь дала согласие. Германн был переправлен в монастырь на Сицилии — тогда как официально было объявлено о его убийстве в тюрьме.

ГЛАВА 41.

Рим. Подвальный свод.

Он охотно последовал за высоким мужчиной и спустился вслед за ним по стёртым ступеням.

Свет голой лампочки, свисавшей на сером кабеле с потолка, едва достигал неоштукатуренных стен из крупных, грубо тёсаных каменных блоков. Комната была почти пуста. Немногочисленные предметы на полке у задней стены покрывал сантиметровый слой пыли, затянутый паутиной.

Всё здесь, внизу, казалось враждебным.

И всё же он был рад, что наконец остался с Лукой наедине. Лука всегда обращался с ним лучше, чем остальные. Иногда даже улыбался ему.

Лука всегда был добр к нему.

Трое мужчин, встретившие их несколько часов назад на вокзале, не давали ему покоя. То, что они тыкали его кулаками в бок, было не страшно — он привык терпеть боль. Она была частью его жизни, сколько он себя помнил.

Куда хуже было то, что они смеялись над ним, когда он рассказывал, что теперь начнётся его жизнь в раю. Что они вообще знали об этом дне? Некоторые из его братьев ушли раньше него. Хотя прошло лишь несколько дней с тех пор, как им пришлось расстаться, он едва мог дождаться встречи.

— Ты готов? — спросил Лука.

И Томмазо почувствовал, как тёплая волна счастья разлилась по телу.

Готов ли он? После всех этих лет ожидания этого одного великого дня?

— Да, я готов, — ответил он торжественно.

— Тогда повернись.

Прежде чем выполнить просьбу, он ещё раз посмотрел на лицо Луки.

Он не знал, увидит ли когда-нибудь снова этого человека, которого знал почти всю свою жизнь, — после того как встретится со своим истинным отцом.

Худое лицо с большим носом. Выпуклый шрам, наискось пересекавший лоб. Чёрные глаза, неотрывно смотревшие на него.

Он не знал, сколько лет Луке, но это и не имело значения. Возраст — не то понятие, которое интересовало Томмазо и его братьев. Его интересовали еда, одеяло от зимнего холода и вода, когда мучила жажда. Он лишь заметил, что волосы Луки до плеч, прежде иссиня-чёрные, в какой-то момент приобрели грязно-серый оттенок.

Томмазо ещё раз улыбнулся этому лицу и сказал:

— Я рад.

Затем повернулся спиной.

— Теперь встань на колени и закрой глаза, — сказал Лука.

Голос его звучал не строго, как обычно, а дружелюбно и мягко. Лучшее доказательство того, что он стоит на пороге рая.

Медленно Томмазо опустился на колени.

Что теперь будет? Он знал, что Лука начнёт таинственный ритуал, который завершится высшим блаженством. Им с братьями объяснили: это будет незабываемое переживание, когда придёт великий день. Но что именно произойдёт — не раскрыли. На их любопытные вопросы всегда отвечали неопределённой улыбкой.