Массимо смотрит на него с мучительным выражением. Никколо поворачивается и захлопывает за собой дверь.

— В тот вечер мы впервые в жизни расстались в гневе.

С этими словами Папа тяжело поднялся и зашаркал к письменному столу. Маттиас видел, какую боль доставляет ему каждое движение. Всего несколько недель назад Александр IX отпраздновал семьдесят восьмилетие, и Маттиас слышал, что тот страдает артритом.

— Думаю, вы не откажетесь от угощения, — сказал Святой Отец, снимая телефонную трубку и прося кого-то принести сок.

Графин с золотисто-жёлтой жидкостью, по всей видимости, был приготовлен заранее: Александр IX ещё не успел вернуться к своему стулу, как открылась дверь. Личный секретарь поставил поднос на стол, придвинул к окну небольшой приставной столик, наполнил два высоких бокала и удалился с лёгким кивком.

Александр IX сделал маленький глоток и осторожно поставил бокал.

— В ту ночь я не сомкнул глаз. Долго взвешивал, рассматривал все мыслимые возможности — пока наконец к утру не пришёл к судьбоносному решению.

Он помолчал.

— Возможно, мне следовало предоставить выбор Нико. Но тогда я смотрел иначе. Я считал, что Нико не способен принять решение — слишком сильно его снова мучило чувство вины из-за Лючии. Я видел лишь одно: Нико рискует согрешить ещё больше. Перед Церковью и прежде всего перед Богом, которому посвятил жизнь. Потому что он хотел жить с великой ложью, которая неизбежно повлекла бы за собой другие. А это для слуги Божьего было немыслимо.

Маттиас обдумал последние слова и быстро понял: они могут означать лишь одно.

— Вы рассказали об этом епископу, не так ли? — спросил он осторожно.

Глава Церкви посмотрел на него; казалось, воспоминания прорезали ещё более глубокие морщины на его лице.

— Да, так и есть, — тихо произнёс он. — И Нико так и не простил мне этого.

Папа снова уставился в окно. По его лицу можно было прочесть, как сильно терзают его тени прошлого. Прошли долгие минуты, прежде чем он почувствовал себя в состоянии продолжать.

— Я был готов к тому, что епископ Агостинелли будет недоволен. Но я никогда не думал, что он отреагирует именно так.

Он снова умолк. Тыльной стороной руки вытер слезу, сбежавшую по щеке и потерявшуюся в глубокой складке у уголка рта.

— Он отстранил Нико. Не потому, что тот нарушил целибат, — а потому что тот не пришёл к нему сам.

Пауза. Папа давал Маттиасу возможность что-то сказать. Когда тот лишь молча смотрел на него, продолжил:

— Вы должны понимать: в то время ко многому подходили значительно строже, чем сегодня. И всё же — такая суровость не была обязательной даже по тогдашним меркам. Отстранение до рукоположения практически означало конец церковной карьеры. Было ясно: после этого Нико никогда не станет священником.

Папа снова устремил взгляд в окно.

Маттиас чувствовал: старик всё ещё погружён в горькие мысли. К тому времени история так захватила его, что он с трудом мог дождаться продолжения. Что стало с Никколо Гатто? И какое отношение всё это имело к убийствам?

Внутренне взволнованный, но внешне совершенно спокойный, он ждал.

— После этого я видел Нико лишь один раз — вскоре после отстранения. Он обвинял меня ужасными словами. Я пытался объяснить, что хотел лишь помочь, что он может на меня рассчитывать, — но это не имело никакого смысла. Мы страшно поссорились.

Голос Папы упал почти до шёпота.

— Всё закончилось тем, что он заявил: с этого дня я для него не существую. Лучше не иметь никакого друга, чем жить в убеждении, что человек, бывший ему почти братом, — доносчик.

Святой Отец вздохнул.

— Всё, что последовало, легко изложить — я знаю об этом лишь с чужих слов. Нико и девушка, имени которой я не знаю по сей день, уехали на Сицилию. Ещё до рождения сына Нико вышел из Церкви, полный горечи от несправедливости, которую, по его убеждению, претерпел.

Он помолчал.

— Многие, многие годы я ничего о нём не слышал. Затем пришли два письма. Первое — примерно через двадцать пять лет. В начале ноября 1973 года; я был тогда секретарём Конгрегации по делам духовенства. Оно было отправлено отсюда, из Рима. Отправитель значился лаконично: Н. Г. Письмо было напечатано на машинке — по всей видимости, чтобы устранить последний след личной связи.

Голос его дрогнул.

— Это было самое страшное письмо, которое я получил за всю свою жизнь. Нико сообщал, что его сын убит. Я до сих пор вижу эти строки перед глазами — читал их, наверное, тысячу раз. Знаю наизусть.

Он закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул.

— «После того как ты, предатель, позаботился о том, чтобы у меня отняли смысл жизни и католическая церковь отвергла меня, как прокажённого, моя жена умерла при рождении нашего ребёнка. Но вашему садистическому Богу и этого было мало. Теперь он довершил своё дело и отнял у меня последнее, что у меня оставалось: моего сына. Ночью, во сне, один из прислужников твоего ничтожного Бога убил его камнем. Довольны ли вы теперь — ты, твоя церковь и ваш Бог, который хуже всех дьяволов, описанных когда-либо тебе подобными? Но я говорю тебе здесь и сейчас: я отомщу за своего сына, и это отныне будет единственным смыслом моей жизни. Ты, твоя церковь и ваш садистический Бог почувствуете мою месть. Око за око, зуб за зуб».

Маттиас приподнял бровь:

— А второе письмо?

Папа снова глубоко вздохнул — казалось, ответ даётся ему с особым трудом.

— Оно пришло вскоре после моего избрания, четыре года назад. В нём было только два предложения. Снова напечатанных на машинке.

«Папа! Достаточно ли близко ты теперь к своему всеблагому Богу? Ты, стало быть, как его наместник, погибнешь вместе с ним. Н. Г.»

Александр IX посмотрел на Маттиаса.

— Я бы хотел объяснить вам, что именно он имел в виду. Но одно я знаю наверняка — и это наполняет меня паническим ужасом.

Мысли неслись в голове Маттиаса, и ему было трудно сосредоточиться. Связи, казалось, начинали складываться — и вновь распадались, не успевая оформиться настолько чётко, чтобы разум мог их ухватить.

Он вопросительно посмотрел на Папу. Тот опустил взгляд и тихо произнёс:

— Его сын был убит двадцать четвёртого октября 1973 года. А через пять дней наступит двадцать четвёртое октября. Если эта страшная серия убийств продолжится, в день его смерти будет достигнута двенадцатая станция: Иисус умирает на кресте.

Маттиас произвёл подсчёт.

— Ваше Святейшество, сколько именно лет было сыну Никколо Гатто, когда он погиб? — спросил он, хотя, кажется, уже знал ответ.

— Ему должно было быть двадцать четыре года, — ответил Святой Отец печально.

У Маттиаса закружилась голова.

Связи были очевидны. Он посмотрел на Папу и прочёл на его лице немой вопрос — вопрос, на который ему теперь предстояло ответить, как бы всё в нём ни сопротивлялось.

— По меньшей мере двое убитых на станциях крёстного пути были двадцати четырёх лет, Ваше Святейшество, — объяснил он, стараясь говорить твёрдым голосом. — И я боюсь, что остальные окажутся того же возраста. Потому что оба уже установленных погибших родились в один и тот же день. Четвёртого марта 1981 года — когда произошло большое соединение планет. В день…

— Вифлеемской звезды, — прервал его Папа и в ужасе закрыл лицо руками, осознав все взаимосвязи.

— Всемогущий, помоги нам! — прошептал он безжизненным голосом.

— Ваше Святейшество, — обратился Маттиас настолько деликатно, насколько мог, — не могли бы вы рассказать мне всё, что знаете о Никколо Гатто?

— Я знаю не намного больше того, что уже вам поведал, — ответил понтифик. Его руки заметно дрожали. — Друг детских лет поддерживал с ним связь довольно продолжительное время. В первые годы тот, по-видимому, трудился на какой-то ферме. Чем именно он занимался — даже этот человек не ведает. В течение недели он исчезал, и никто не знал, куда именно. Это всё, что я могу вам сообщить.

— Этот знакомый, Ваше Святейшество... Вы знаете, где его можно найти?

— О, да, разумеется, — произнёс Папа. — Он даже проживает здесь, в Риме. Его зовут Сальваторе Бертони, он секретарь Папской библейской комиссии. Родом из Мессиньяди — это соседняя деревня с Молоккьо. Нико и он в детстве часто играли вместе, да и во время учёбы проводили много времени друг с другом.

Маттиас удивился:

— Монсеньор Бертони? Тот самый человек, которому подбросили два странных письма?

— Да, это он. — Папа задумчиво кивнул. — Я об этом даже не подумал.

ГЛАВА 38

Ватикан. Палаццо Сант-Уффицио.

В приёмной кардинала молодой священнослужитель в чёрной сутане немедленно вскочил, едва увидел входящего Маттиаса. Кардинал, судя по всему, его ожидал.

Маттиас вошёл, не дожидаясь ответа на свой стук.

— Ах, вот и вы. Прошу, присаживайтесь и расскажите, что поведал вам Святой Отец.

Маттиас чувствовал себя взволнованным как никогда за последнее время.

— Святой Отец рассказал мне, что монсеньор Бертони был знакомым Никколо Гатто и поддерживал с ним связь ещё долгое время после того, как двое братьев — или почти братьев — поссорились. Вы прежде упоминали, что Папа сообщил вам, о чём намерен со мной говорить. Неужели вы не знали, что Бертони и этот Никколо были знакомы?

Голос Маттиаса невольно повысился. Кардинал это заметил. Его до того доброжелательные черты лица затвердели.

— Прежде всего прошу вас говорить в тоне, подобающем моему сану.

— Прошу прощения, Ваше Высокопреосвященство, — тут же осадил себя Маттиас. — Это дело просто действует мне на нервы.

Фойгт снисходительно кивнул:

— Отвечая на ваш вопрос: о какой-либо связи между этим Никколо Гатто и монсеньором Бертони мне ничего не было известно. Знай я об этом и догадайся, что это имеет значение, — я, разумеется, поставил бы вас в известность.

— Могу я поговорить с монсеньором Бертони? Прямо сейчас? — спросил Маттиас.

Вместо ответа кардинал потянулся к телефону и набрал трёхзначный номер.

— Кардинал Фойгт, — произнёс он в трубку уже через две секунды. — Синьор Маттиас хочет с вами поговорить. Я его к вам направляю.

Фойгт объяснил дорогу, однако, когда Маттиас пошёл по запутанным коридорам Палаццо Сант-Уффицио, выяснилось, что заблудиться в них совсем нетрудно.

Он невольно поёжился, осознав, что идёт по зданию конгрегации, призванной с момента основания в 1542 году ограждать Церковь от ересей, — той самой, что некогда под именем Святой инквизиции сеяла страх и ужас.

Быть может, именно эти мысли делали коридоры такими мрачными, хотя освещены они были вполне достаточно и украшены множеством ценных картин.

Кабинет Бертони представлял собой длинный узкий пенал, под завязку набитый книгами и папками с документами. Повсюду — на полках, на столиках и даже на полу — громоздились целые стопки. Пахло здесь точно так же, как в библиотеке монастыря на Сицилии: старая типографская краска на старой бумаге.

Если рабочий кабинет кардинала напоминал офис менеджера, то здесь Маттиас почувствовал себя в кабинете почтенного профессора истории.

Хрупкий, болезненно бледный монсеньор встретил его приветливо и почти не выказал удивления, когда Маттиас после краткого приветствия первым делом спросил о его связи с Никколо Гатто.

— Кто вам сказал, что я знаком с Никколо? — спросил Бертони, освобождая стул для гостя. — Кардинал Фойгт?

— Кардинал? — растерянно переспросил Маттиас. — Кардинал не знал, что вы и синьор Гатто знакомы.

Приветливость мгновенно исчезла с узкого морщинистого лица Бертони. Он нахмурился.

— Он в самом деле так сказал? — переспросил монсеньор и потёр подбородок; при этом рукав его сутаны слегка задрался, обнажив синяк на запястье.

У Маттиаса снова появилось то тупое, тяжёлое ощущение в желудке. Неужели Фойгт сказал неправду?

— Значит, он мне солгал?

— Нет… нет, не то — ответил он.

Бертони кивнул так, словно ждал именно этого ответа.

— После смерти Лючии злоба Никколо на Церковь и на Массимо Фердоне всё нарастала. Он возлагал на них вину за гибель жены: был убеждён, что если бы его не отстранили, Лючия рожала бы в иных обстоятельствах и осталась жива.

Бертони вздохнул.

— В то время я ещё регулярно с ним виделся. Никколо взял с меня обещание — никому, и в первую очередь Массимо Фердоне, не раскрывать, где он живёт. Мне было очень тяжело видеть его страдания и не иметь возможности ничего изменить.

Он помолчал.

— Во время одного из визитов, примерно через два года после смерти Лючии, я снова попытался объяснить ему, что пути Господни для нас, людей, не всегда понятны, но всегда являются выражением Его любви. До того вся его злоба была направлена исключительно против Церкви и Массимо Фердоне. Но тут он начал богохульствовать против самого Бога.

Я попросил его воздержаться от этого в моём присутствии. Он лишь засмеялся и сказал, что я могу уходить. Что он, мол, познакомился с людьми, которые его не только понимают, но у которых ему ещё многому предстоит научиться.

Когда я стал расспрашивать, он уклонился от ответа и лишь обмолвился о некоей общине — члены которой задолго до него распознали лживость Церкви и «истинный лик Бога».

Бертони посмотрел на Маттиаса.

— Это был последний раз, когда я его видел.

— Что это были за люди, монсеньор? Вы впоследствии узнали о них что-нибудь ещё?

— Мы ещё несколько раз разговаривали по телефону, но отношения становились всё сложнее. Через слово он нападал на Церковь и попрекал меня тем, что я — глупец, позволяющий так себя морочить.

— И вы это просто терпели? — изумлённо перебил Маттиас.

Бертони на мгновение казался озадаченным, но затем пожал плечами:

— Одним из важнейших начал веры является любовь. Любовь Бога к нам, людям, но также и любовь людей друг к другу. Я знал Никколо с детства. Как мог я просто бросить его в то время, когда он утратил веру и больше всего нуждался в поддержке?