Он посмотрел Варотто в глаза.

— Факт в том, что полиция этого не заметила, комиссарио.

Черты лица Варотто ужесточились, но Маттиас спокойно продолжал:

— Нам нужно сравнить эти дела между собой. Поскольку у нас есть отправная точка, мы должны сравнительно быстро выяснить, что ещё объединяет именно эти сорок девять случаев — и чего недостаёт остальным шестистам пятидесяти одному из ваших примерных семисот.

В этот момент зазвонил его мобильный. Объявился кардинал Фойгт.

Маттиас инстинктивно начал искать глазами часы в гостиной, но не нашёл ни одних. Однако опасение, что он пропустил назначенную на три встречу, Фойгт тут же развеял.

— Где вы?

— У комиссарио Варотто. Он…

— Да, я знаю. Вы должны немедленно приехать. Святой Отец хочет вас видеть.

Папа!

Без колебаний Маттиас ответил:

— Немедленно выезжаю.

И повесил трубку.

— Это кардинал Фойгт, — пояснил он. — Мне срочно нужно в Ватикан. Пожалуйста, вызовите мне такси.

— Я могу вас отвезти, — предложила Алисия.

Маттиас покачал головой:

— Нет. Пожалуйста, оставайтесь здесь.

Он обернулся к Варотто:

— Комиссарио, что вы намерены делать теперь?

— Хотите знать, буду ли я разыгрывать пенсионера? — Варотто криво усмехнулся. — Нет. Определённо нет. Дело у меня формально отобрали, но это не значит, что я стану сидеть сложа руки.

Маттиас кивнул:

— Я на это и надеялся. Если вы попросите Тиссоне передать Алисии копии всех документов по сорока девяти похищенным мальчикам — он сделает это?

Варотто мрачно кивнул:

— Я бы настоятельно посоветовал Франческо это сделать.

— Хорошо. Тогда предлагаю: вы пока раздобудете документы, а потом мы снова встретимся здесь. До скорого.

Когда дверь за Маттиасом закрылась, Варотто повернулся к Алисии:

— Я и вправду не знаю, что о нём думать. Едва я прихожу к убеждению, что он действительно нужен и от него есть толк, — как он принимается рассказывать какие-то библейские истории. А стоит мне решить, что лучше разобраться во всём самому, — он вытаскивает из рукава блестящую идею, которая двигает нас вперёд.

Он помолчал.

— Скажи, что ты о нём думаешь, Алисия?

— Думаю, тебе следует благодарить Бога… — Она осеклась и улыбнулась: — Ой, прости. Тебе следует благодарить судьбу за то, что его прислали. И не проецировать свой гнев — на всё, что связано с Богом, — на него лично. Он разбирается в вещах, которые могут оказаться очень важными для раскрытия этой серии убийств. В вещах, о которых полицейский не имеет ни малейшего представления.

— Наверное, ты права… — буркнул Варотто.

И поймал себя на мысли, что она была весьма привлекательной женщиной. Её глаза сверкали, когда она говорила о немце.

Внезапно из него вырвалось то, что жгло душу уже несколько дней:

— А что ты думаешь о нём как… о мужчине?

— Это тебя не касается, Даниэле.

— Ну прости, ты ведь почти как родственница, Алисия, так что я вправе спросить…

— Родственница? — резко перебила она. — Франческа была моей подругой, но это не значит, что я доверяю тебе свои самые сокровенные мысли.

Она осеклась и закусила губу.

Варотто молча смотрел на неё.

Она только что весьма красноречиво дала ему понять, что думает об атлетически сложенном немце со светлыми волосами до плеч.

Почему же это его задело?

ГЛАВА 37.

Ватикан. Апостольский дворец.

— Святой Отец хочет говорить с вами наедине. — Кардинал Фойгт смотрел на Маттиаса с тревогой. — Речь идёт о чём-то очень личном. О чём-то крайне важном.

Маттиас молча кивнул. Кардинал ещё две-три секунды смотрел ему в глаза, затем постучал в высокую дверь.

Папа сидел на стуле, обитом красным бархатом, перед одним из высоченных окон. Напротив него находился личный секретарь, который теперь поднялся, дружески кивнул Маттиасу и молча вышел.

— Прошу, присаживайтесь, — сказал Александр IX и указал на стул рядом с собой.

Маттиас поцеловал перстень Папы и сел.

Александр IX закрыл глаза и опустил голову так, что подбородок коснулся груди. Так они некоторое время сидели друг напротив друга. Глава католической церкви, очевидно, был погружён в безмолвную молитву, и поскольку он не делал никаких попыток начать разговор, Маттиас принялся осматривать комнату.

Здесь наверняка сиживали государственные деятели со всего мира. Папы, свершившие великое. Входил ли предшественник Александра IX после своего избрания в эту комнату Апостольского дворца, прежде чем выйти на лоджию Благословения — помахать тысячам верующих, ожидавшим его на площади Святого Петра?

Прежде чем он, Маттиас, который тогда ещё носил имя…

— Благодарю вас, что пришли, брат Маттиас, — прервал его голос Папы. В этот момент он звучал надломленно, как голос дряхлого старика.

Маттиас удивился обращению «брат» — Папа лучше кого бы то ни было знал, что Маттиас был лишь постоянным гостем монастыря на Сицилии.

— Вы ещё помните то, что я рассказал вам два дня назад? — осведомился Александр IX.

Маттиас кивнул:

— Да, Ваше Святейшество. Вы рассказали мне, что близкий вам человек много лет назад отвернулся от Церкви и угрожал примкнуть к организации, которая стремится её уничтожить. Вы хотели узнать, могу ли я допустить, что он вступил в Братство симонитов, которое моё…

Александр IX кивнул:

— Сведения, полученные за последние дни, привели меня к выводу, что я должен рассказать вам больше. Ибо я больше не могу исключить связи этих событий с теми страшными происшествиями.

Маттиас почувствовал, как что-то тяжёлое и гнетущее опустилось ему в желудок.

Папа посмотрел ему в глаза — и казалось, будто он в последний раз взвешивает, может ли довериться этому человеку.

Затем отвёл взгляд и уставился в окно.

— Я родился и вырос в Молокьо, маленькой деревне в Калабрии. У меня было три сестры и родственник, живший у нас. Его звали Никколо Гатто — сын двоюродной сестры моей матери. Его родители погибли в результате несчастного случая, и мои приёмные взяли к себе трёхлетнего мальчика. Никколо рос вместе с нами, но всегда чувствовал, что наши родители любят его не так, как своих собственных детей.

Папа помедлил.

— Две мои сестры умерли рано: одна — от разрыва аппендикса, старшая — год спустя от воспаления лёгких. Мои родители были очень набожными и расценили раннюю смерть двоих детей как предостережение Господне — знак того, что оставшиеся в живых должны посвятить себя служению Церкви, дабы спасти свои души.

Он сделал паузу.

— В то время Никколо было шесть лет, мне — три, а моей младшей сестре — полтора года.

С того момента родители делали всё, чтобы подготовить нас к жизни на службе Церкви. Они ни к чему не принуждали, однако умели внушать нам твёрдую убеждённость, что Бог призвал нас служить Ему. Чем старше мы становились, тем естественнее делалась в нас эта потребность.

Никколо, которого мы всегда называли просто Нико, первым поступил в семинарию в Читтанове. Два года спустя туда же поступил и я. Почти одновременно моя сестра Джулия ушла в монастырь.

Желание наших родителей исполнилось.

Папа мельком взглянул на Маттиаса, а затем снова погружённо уставился в окно.

— Долгое время наши с Никколо пути были очень схожи. Я во всём следовал его примеру, словно моим предназначением было идти по его стопам. Даже приходы, в которых мы поначалу служили, располагались рядом. Мы никогда не теряли связи, виделись регулярно, порой ежедневно.

Голос его стал глуше.

— До того вечера — нам было тогда двадцать два и двадцать пять лет, — который изменил всё. Это было весной 1949 года. Нико несколько месяцев назад принял сан священника, а меня только что допустили к учёбе в Григорианском университете. После всех лет, прожитых бок о бок, нам впервые предстояло расстаться.

В тот вечер Нико пришёл ко мне. Вид у него был ужасный, и я помню, как сразу подумал: должно было произойти что-то драматическое. Ещё прежде чем я успел спросить, он сказал, что совершил нечто непростительное. Он познакомился с девушкой и влюбился. Клялся мне, что боролся со своим влечением, истязал себя — но в конце концов проиграл.

Папа несколько раз сглотнул.

— В тот день она открыла ему, что беременна от него.

Пауза.

— Нико выглядел таким беспомощным, каким я никогда его прежде не видел. У меня было ощущение, будто внезапно я стал старшим — тем, кто должен защищать его и помогать ему. Он хотел узнать мой совет, как ему теперь поступить.

Снова Александр IX посмотрел на Маттиаса — словно хотел увидеть, какую реакцию вызывают его слова. Тот старался держаться спокойно. По лицу Папы было видно: то, что ему предстояло рассказать, причиняло сильную боль.

Они сидят друг напротив друга за грубо сколоченным деревянным столом. Над ними — подвесная лампа, свет которой теряется в размытых полутенях у стен небольшой комнаты. Слышно лишь монотонное тиканье настенных часов. В углу тонкая занавеска отделяет кровать от остальной части комнаты. Кухни нет, но она и не нужна — хозяйка Массимо, вдова Коллечи, кормит молодого священнослужителя.

Массимо качает головой, встаёт и подходит к буфету. Половицы скрипят при каждом его шаге.

— Нико, Нико, о чём ты только думал! — говорит Массимо, нагибаясь и вытаскивая из нижней части буфета бутылку деревенского вина. Пробка едва прижата и падает, когда он выпрямляется с полупустой бутылкой в руке. Он оставляет её лежать на полу.

— Как это — о чём я думал, — отвечает Никколо Гатто, и голос его звучит раздражённо. — Ни о чём, разумеется. Будь я в своём уме, этого бы не случилось. Но вопрос не в том, что произошло и почему, а в том, что мне теперь делать.

Массимо достаёт из буфета два простых стакана для воды, ставит их на стол и наполняет красным вином. Один придвигает к Никколо. Затем садится и смотрит на него серьёзно.

— Тебе нужно исповедаться епископу Агостинелли, Нико. Это единственный способ спасти свою душу.

Никколо широко раскрывает глаза.

— Никогда! — Он наклоняется над столешницей. — Массимо! Я нарушил целибат. Он отлучит меня от Церкви, когда узнает.

Никколо берёт стакан, подносит к губам и выпивает до дна.

Массимо пожимает плечами.

— Это не так уж очевидно. То, что ты сделал, — тяжкий грех, но вполне возможно, что тебе простят. Одно лишь несомненно: если ты не скажешь ему, ты не только нарушил целибат — ты будешь навсегда жить во грехе и лжи. Ибо ребёнок будет расти, и ты постоянно будешь оказываться в ситуациях, когда не сможешь говорить правду. Ты в самом деле этого хочешь, Нико?

Глаза старшего наполняются слезами. Он начинает рыдать. Быстрым движением кладёт руку на стол и прячет в ней лицо.

Массимо терпеливо ждёт, пока рыдания стихнут.

— Ты любишь эту девушку? — спрашивает он.

Никколо медленно поднимает голову и смотрит на него с непониманием.

— Как ты можешь спрашивать об этом, Массимо? Ты думаешь, я бы нарушил обет, данный мной перед Богом, если бы не любил её?

Массимо кивает.

— Тогда остаётся только одно: ты должен оставить служение Церкви и жениться на ней.

Никколо энергично качает головой.

— Нет. Это исключено. Всю жизнь я хотел быть священником! — Он несколько раз решительно мотает головой. — Нет, Массимо, должен быть другой выход. У меня есть друг, бывший однокурсник, у родителей которого на Сицилии ферма — очень уединённая, далеко от ближайшей деревни. Я однажды был там. Я отвезу её туда. Она сможет родить моего ребёнка и…

— Нико, — прерывает его Массимо мягким голосом. — Нико, ты даже не сказал мне, как зовут девушку, которая так много для тебя значит. Почему? Разве не это должно было быть первым, что ты хотел рассказать? Её имя?

— О чём ты? Я просто забыл, потому что растерян.

В том взгляде, которым Массимо смотрит на друга, столько же снисходительности, сколько прежде было в его словах.

— Ты уверен? Или, может быть, всё дело не столько в девушке, сколько в ребёнке?

Никколо хочет взорваться, уже набрал воздуху… и выдыхает его, встретив взгляд Массимо. Снова глаза наполняются слезами. На этот раз, однако, он не прячет голову — а неотрывно смотрит на друга.

— Я так часто думаю о Лючии — твоей, нашей маленькой сестрёнке, умершей у меня на руках. Ей было два года — всего на два года моложе тебя тогда, почти младенец. У неё были страшные боли в животе. Она плакала и цеплялась за меня, потому что думала, что я могу ей помочь. Но мне самому было семь лет, Массимо. Что я мог сделать? Я был дома с вами, малышами, один — твоя старшая сестра Мария была с родителями в поле. Лючия умерла в страшных муках у меня на руках — ты помнишь? Я никогда не забуду её взгляд. Тот самый взгляд — прежде чем она закрыла глаза.

Сердце Массимо почти разрывается при виде его отчаяния. Он бы обнял его сейчас, но знает: Нико никогда этого не допустит. С тех пор никто в семье больше не смел его обнимать.

— Она так плакала, Массимо. Она думала, что я могу ей помочь, — прошептал он ещё раз сквозь слёзы.

Массимо кивает.

— Но ты ведь был ни в чём не виноват, Нико. Если уж кого и следует винить, то скорее моих родителей — они оставили тебя, семилетнего, дома одного с нами, малышами. Дело в том, что ты, католический священник, зачал ребёнка — по каким бы причинам это ни произошло. И для тебя нет иного пути, кроме как довериться епископу и уповать на его милость.

Никколо вскакивает — так резко, что стул с грохотом опрокидывается.

— Ты разве не слышал меня? Ты разве не понял, что мне нужно, чтобы ребёнок был у меня на руках? Ради твоей сестры Лючии? Епископ в лучшем случае только запретит мне видеть ребёнка и его мать. Этого не может быть, Массимо. Это мой ребёнок.