Варотто опустил газету и уставился на коллегу ничего не выражающим взглядом.

— Мне жаль, — тихо произнёс Тиссоне.

Молча Варотто встал и вышел из оперативного штаба.

Путь до кабинета Барбери он прошагал как лунатик, хотя мысли при этом были совершенно ясными. Настолько ясными, что он без малейших сомнений знал, что́ ждёт его за дверью.

Но он не позволит себе выйти из себя. Я сохраню полное спокойствие. Всё разъяснится.

Он повторял это как мантру — раз за разом, — пока не постучал в стеклянную дверь с опущенными алюминиевыми жалюзи.

Минуту спустя он орал на своего шефа с пунцовым от злости лицом — так, что на шее вздулась яремная вена.

Терпеливо, словно имел дело с ребёнком, а не с подчинённым, Барбери дал ему выговориться. Спокойно переждал, пока тот не выплеснул свой гнев. И лишь затем мягко произнёс:

— Даниэле, я тебя понимаю, поверь. Но это ничего не меняет. Я вынужден временно отстранить тебя от работы. Министр юстиции сегодня утром позвонил квестору и потребовал твоего немедленного отстранения.

Ярость, которая ещё секунды назад пылала в карих глазах Варотто, полностью угасла. На её место пришло глубокое отчаяние.

— Вы знаете, кто был этот… информатор? — Обычно сильный голос почти подвёл его. — Я имею в виду… эти… эти писаки прекрасно знают, что произошло! Они же знают меня… Я…

Барбери с сожалением пожал плечами:

— Даниэле, я звонил Аццани, главному редактору. Ты знаешь, что у нас с ним обычно хорошие отношения. Я в полной мере высказал ему своё мнение о подобной журналистике. Он заверил, что и сам был не в своей тарелке, однако тон и содержание передовицы были приказом сверху — с целью оказать на нас давление, поскольку население начинает волноваться.

Барбери помедлил.

— В конечном счёте он не совсем неправ. Скажем честно: нам действительно нечего предъявить, кроме личности одного из погибших, возможно — ещё второго. Это более чем скудный результат в деле такой взрывоопасности.

— Дело не в этом, шеф. Дело в моей предполагаемой…

— Нет, именно в этом, Даниэле, — перебил его Барбери, и добродушная интонация исчезла из голоса. — Римляне напуганы. День за днём убивают людей — шесть дней подряд, — а мы, отдел по расследованию убийств, не в состоянии остановить эту серию. Люди теряют доверие к нам, Даниэле! Если мы в ближайшее время не добьёмся результатов, они станут злейшими врагами полиции. А потом придёт черёд политиков — и прежде всего действующего министра юстиции, которому потребуют немедленно уйти в отставку. И на следующих выборах избиратели наверняка не проголосуют за правящую партию.

Голос Барбери стал жёстким.

— Вот о чём идёт речь, и только об этом. До мелкого полицейского чиновника, которому нелегко оправиться от личной трагедии, никому нет дела. Для общества ты — лишь шестерёнка в механизме. Если она работает ненадлежащим образом, её заменяют. Баста.

— А вы, шеф? Вы тоже так думаете?

— Да. Я тоже так думаю.

Варотто поднялся с трудом, как старик.

Медленно он вытащил из заднего кармана коричневое кожаное портмоне, в котором лежало служебное удостоверение, и положил его перед Барбери на стол.

— Оружие — в ящике письменного стола в моём кабинете, — сказал он и повернулся к двери.

— Подожди, Даниэле. Куда ты?

— Домой, — ответил тот усталым голосом, не останавливаясь.

— Даниэле! — Теперь Барбери кричал. — Немедленно остановись!

Но Варотто уже захлопнул за собой дверь.

Комиссарио-капо Барбери в ярости ударил кулаком по столу.

ГЛАВА 32.

Рим. Редакционное здание «Иль Кортанеро».

Алисия читала короткое сообщение во второй раз, пытаясь понять, почему оно так выбило Маттиаса из равновесия.

Речь шла о большом соединении Юпитера и Сатурна — если говорить точнее, о втором из трёх соединений, произошедших в 1981 году.

Она оторвала взгляд от экрана:

— Редкое расположение звёзд. Что в этом такого необычного? И главное — какое это имеет отношение к убийствам на крёстном пути?

Маттиас ненадолго закрыл глаза и глубоко вздохнул.

Впервые за всё время их знакомства Алисия почувствовала, что он по-настоящему взволнован.

— При таком большом соединении, — начал он наконец, выпрямившись на стуле, — Юпитер и Сатурн сближаются настолько, что с Земли видны почти как одна большая звезда на небосводе. На первый взгляд это событие, которое может представлять интерес разве что для астрономов. Но у великого соединения есть ещё один аспект — религиозный.

Он помедлил.

— Речь идёт о рождении Иисуса. Наука и Церковь на протяжении столетий спорят о том, когда именно Он родился и что́ могло породить феномен Вифлеемской звезды.

Со временем сложились две-три теории. Одна из них исходит из того, что Иисус родился в седьмом году до нашей эры. В пользу этого свидетельствует великое соединение Сатурна и Юпитера, произошедшее в том году, — оно вполне могло быть принято за «Вифлеемскую звезду». Теорию впервые выдвинул в 1603 году Иоганн Кеплер, хотя и исходил из ошибочных предпосылок.

Маттиас чуть наклонился вперёд.

— В современной версии этой теории д’Оккьеппо начиная с 1965 года указывал на три очень редких, необычно тесных соединения Юпитера и Сатурна в знаке Рыб — именно в седьмом году до нашей эры. Юпитер в те времена олицетворял звезду вавилонского бога Мардука и был, таким образом, царской звездой. Сатурн считался звездой еврейского народа, защитником Израиля.

Он сделал паузу.

— Отсюда мог последовать вывод: на западе — в связи с созвездием Рыб — родился могущественный царь.

Алисия смотрела на него с изумлением:

— Я никогда ничего подобного не слышала. Должна признаться — поняла далеко не всё из того, что вы сейчас объяснили.

Маттиас кивнул и продолжил:

— Три соединения произошли с разницей в несколько месяцев, и вавилонские звездочёты — те самые волхвы с Востока из Библии — за это время вполне могли совершить путешествие в Израиль. Двенадцатого ноября, незадолго до захода солнца, они имели бы прямо перед глазами в вечерних сумерках сближение Юпитера и Сатурна, когда ехали верхом из Иерусалима на юг, к Вифлеему — тот лежал примерно в десяти километрах.

Он выдержал паузу, глядя ей в глаза.

— Вифлеемская звезда. И теперь мы знаем, что в год рождения этих детей произошло то же самое явление — и более того: среднее из трёх соединений пришлось именно на тот день, в который родились похищенные мальчики.

Маттиас взял один из только что заточенных карандашей, лежавших на столе, раскрыл блокнот и несколькими быстрыми штрихами набросал рисунок.

Показал его Алисии. Та посмотрела с недоумением — а затем широко раскрыла глаза.

— Это татуировка! Та самая, что была у жертв на затылке!

Маттиас кивнул и провёл пальцем по линиям:

— Верно. И эта изогнутая линия, а над ней — круг с лучами: чем это может быть?

Алисия пожала плечами:

— До сих пор все считали, что это солнце, восходящее из-за горы.

— Да, я тоже так думал, — сказал Маттиас. — И именно об этом мне пришлось вспомнить, когда вы упомянули звёздное сочетание и человека, сорвавшегося с горы. Теперь представьте: две планеты, и без того сияющие очень ярко, стоят так близко друг к другу, что кажутся одной звездой. Не могут ли они быть — вот этим?

Он указал на круг с лучами.

Затем постучал пальцем по рыбе, нарисованной в правом верхнем углу:

— А именно — в знаке Рыб.

Он откинулся на спинку стула.

— Я уверен: татуировка изображает Вифлеемскую звезду.

Алисия медленно кивнула:

— Значит, вы думаете, что кто-то похитил детей, рождённых в этот день, потому что звёздная констелляция усиливала символику?

Маттиас покачал головой.

Она разочарованно опустила плечи:

— Но… что же тогда?

— Евангелие от Матфея, глава вторая, стих шестнадцатый, — проговорил он медленно, выделяя каждое слово: — «Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами, весьма разгневался и послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и ниже, по времени, которое выведал от волхвов».

Он помолчал.

— Я думаю, что глава тайной организации похитил этих мальчиков, потому что убеждён: история повторяется. И кто-то из детей, рождённых в тот день, — нечто совершенно особенное.

ГЛАВА 33.

Центр Рима.

Даниэле Варотто рассеянно стоял на светофоре, когда зазвонил мобильный.

Он несколько секунд смотрел на экран. Поначалу решил не отвечать. Потом передумал.

Может, это Барбери. Может, принудительный отпуск отменён.

Но это был не Барбери.

— Добрый день, комиссарио, говорит Маттиас. Я вместе с Алисией в архиве «Кортанеро». Мы только что сделали интересное открытие.

Варотто не ответил. Маттиас переспросил:

— Варотто? Вы ещё на связи?

— Да, на связи. Но вам нужно рассказать об открытии Тиссоне. Меня это официально больше не касается.

Мгновение тишины.

— Что значит «вас это официально больше не касается»?

— Это значит, что меня отстранили от службы. Восемь погибших за шесть дней и никакого результата — нужен козёл отпущения. Если рядом с вами Алисия, спросите её о первой странице её паршивой газетёнки — тогда поймёте.

— Признаюсь, я несколько озадачен, комиссарио. Это…

— Чёрт возьми, я тоже, — оборвал его Варотто. — Послушайте, мне нужно заканчивать — светофор переключается. Приезжайте ко мне домой, там всё расскажете. Мне ещё кое-что нужно сделать, потом буду ждать вас. И захватите Алисию. До встречи.

С мрачным лицом он закончил разговор и тронулся с места.

Звонок позаботился о том, чтобы мысли его больше не вращались исключительно вокруг отстранения, а вернулись к делу об убийствах. Отстранён он или нет — если Маттиас действительно разобрался, что стоит за всем этим, он хотел знать.

К тому же ему нужно было поговорить с Алисией. Он не думал, что она непосредственно причастна к произошедшему, — но было возможно, что она по меньшей мере знала заранее. И ей придётся объяснить, почему она хотя бы не предупредила его.

В пятидесяти метрах впереди он заметил указатель. Включил поворотник.

Минуту спустя он припарковал BMW у входа на кладбище. Там стояло лишь одно транспортное средство — древний «Альфа Ромео», лак которого в бесчисленных местах вздулся ржавыми пузырями. Варотто знал эту машину. Она принадлежала Томмазо, могильщику.

Пройдя через кованые железные ворота, он вступил на немощёную дорожку, прямой стрелой тянувшуюся между рядами могил. Над некоторыми возвышались большие каменные ангелы из белого мрамора или распятый Сын Божий, высеченный из серого камня.

Он свернул налево, на узкую тропинку.

Как каждый раз, когда он приближался к её могиле, сквозь него разлилась мучительная тоска — и с каждым шагом становилась сильнее. Он шёл всё быстрее. Приходилось сдерживаться, чтобы не пуститься бежать.

Наконец он остановился перед ней и глубоко сунул руки в карманы брюк.

В первое время он несколько раз ловил себя на том, что отдавался боли со сложенными руками. Словно молился.

Молился! Не осталось никого, к кому он мог бы молиться.

В центре красновато-коричневой мраморной плиты, покрывавшей могилу, в вазе стоял букет белых гвоздик, среди которых алела одна-единственная тёмно-красная роза — как кровавое пятно на свадебном платье.

Её мать каждую неделю приносила свежие цветы. Всегда одно и то же сочетание. Франческа любила этот контраст. Он знал это, хотя редко дарил ей цветы. Гораздо реже, чем следовало. Фактически — никогда. Он не считал цветы важными.

Почему собственные ошибки замечаешь лишь тогда, когда их уже нельзя исправить?

Медленно он опустился на корточки и провёл рукой по холодному мрамору.

— Франческа, — прошептал он, — любимая, посмотри, во что я превратился с тех пор, как ты ушла. Они признали меня неспособным. Психически больным. Что теперь будет?

Он помолчал несколько секунд — словно давая ей возможность ответить.

— Алисия снова объявилась. Из-за этой серии убийств, которой я занимался. Занимался… наверное, теперь лучше говорить именно так. Сначала меня не обрадовало, что она вдруг оказалась передо мной, но потом…

Он глубоко вздохнул.

— Не знаю, что это такое, Франческа. Это… я рад видеть её снова. Она ведь была нашей подругой. Разве не нормально, что я…

Он снова глубоко вздохнул.

— Думаю, мне нужен кто-то, кто тоже был близко связан с тобой. Она…

Он резко поднялся и провёл обеими ладонями по лицу.

— Думаю, ты бы согласилась, чтобы твоя подруга помогала мне. В этом ужасном деле. И прежде всего — в том, чтобы окончательно не впасть в отчаяние.

Позади послышались шаги. Он обернулся и увидел морщинистое лицо пожилой женщины. В глазах её читалось глубокое сочувствие. Не говоря ни слова, она положила ему руку на плечо, затем медленно пошла дальше — слегка наклонившись вперёд, в том направлении, откуда пришёл Варотто.

Он проводил её взглядом. Снова повернулся к могиле.

— Я раскрою это дело, Франческа. Даже без коллег. У меня теперь остался только этот немец. И Алисия.

Последний раз он совсем легко провёл кончиками пальцев по мрамору.

— Я буду любить тебя всегда, Франческа, — прошептал он.

Несколько минут спустя он направил машину в сторону Виа Микеле Пиронти.

ГЛАВА 34.

Рим. Редакция газеты «Иль Кортанеро».

Маттиас ещё несколько секунд смотрел на погасший экран телефона.

— Что случилось? — спросила Алисия уже во второй раз. — Что он сказал?

Наконец Маттиас оторвал взгляд и посмотрел на неё. В его глазах читалось замешательство.

— Он говорит, что отстранён от службы. Велел спросить вас о сегодняшней передовой статье — тогда, мол, я пойму почему.

Алисия хлопнула себя ладонью по лбу:

— Боже мой, статья моего шефа! Я её ещё не читала, но вчера до меня дошло, что сверху поступил приказ заметно ужесточить тон. Подождите!