Братцы! Родине поможем,

Чтоб союз наш рос и креп,

Голодающим Поволжья

До зарезу нужен хлеб.

1

Мишка не успел опомниться от сенокоса, как нахлынула еще более изнурительная и суматошная пора — жатва. Она не идет ни в какое сравнение с сенокосом. Да о нем уже и забыли. Фома-объездчик остался теперь вроде бы и не у дел. Откланялись, отшептались с Фомой жизловцы до следующего сенокоса.

Все сейчас толкуют о жатве, о хлебе: и Алымовы, и Бородавка, и председатель сельсовета Макар Васильевич. Тысячи сельских «бухгалтеров», вроде Мишки, считают, пересчитывают предстоящий хлеб, прикидывают, сколько уйдет на семена, сколько оставить себе на пропитание, будет ли что выделить для продажи на базаре.

Все ждут хлеба: и Ворон, и Белка, и даже рассохшаяся дежа. Чтобы не мозолила глаза, Мишка спрятал ее в чулан. Давно выветрился из дежи хлебный дух. Последний раз склонялась над ней Фроська еще весной, в половодье, тыча кулачки в парное и податливое тесто.

Мишка и не увидел, как разошелся пуд муки, взятый взаймы у Бородавки. Он вспомнил, как взвешивал Кузьма муку на безмене, процеживал ее через пальцы, боялся, что передаст лишку, приговаривал:

— Для хороших людей не жалко…

…Мишка решил сходить в избу-читальню к Антону Круглову. По деревне уже месяца три ходили слухи о каком-то продналоге, а что это за штука такая, никто толком не знал. А у Антона газеты, да и сам недавно в Курске побывал. Может, слышал чего.

И вот Мишка идет по деревне. Мимо проехал на лошади Фома-объездчик. Такой важный — словно господин какой. Потом встретился дед Артамон. Он остановился рядом с Мишкой, оперся о грушевый посошок.

— Куда это ты направился?

— Да к Антону Круглову.

— Сходи, сходи, может, чего о хлебе узнаешь. Тады зайди, расскажи.

— Ладно, дедунь.

Дед, покашляв в кулак, побрел своей дорогой.

Вот и школа. Всего два года ходил в нее Мишка. Ему с Фроськой повезло. Многие жизловские ребятишки никогда не ходили в школу — бедность не давала. Оно и Мишка, может быть, не ходил бы, да мать выполняла наказ отца, чтобы дети учились грамоте.

Мишке очень хотелось увидеть свою бывшую учительницу, Марию Ивановну. Она, наверное, знает о продналоге, но зайти в дом постеснялся, а во дворе школы никого не было. И Мишка, посмотрев еще раз на окна, выходившие на улицу, пошел дальше.

Изба-читальня размещалась в левом флигеле здания.

При пожаре в 1914 году он сильно пострадал. Один угол и по сей день прокопчен, кирпичи потрескались от огня, выщерблены,

Мишка задержал шаг. А ведь это отец помещика фон Рамма поджег. Говорят, в одних подштанниках барин выскочил.

Мишка вздохнул. Не один раз кое-кто из жизловских мужиков попрекал семью Алымовых этим поджогом — без хлеба, мол, остались: как ни плох был помещик, а кусок хлеба можно было заработать у него.

Да и Мишке тоже не раз доставалось, разбойное, мол, семя растет. Эх, был бы жив отец!

Дверь в читальне открыта. Антон расставлял на полке книжки.

— А, Мишуня, проходи, — обрадовался Антон. — Давненько не заглядывал.

— Да некогда все.

— Понимаю, понимаю. Ну садись. — Антон посадил Мишку на скамейку. Был он, как всегда, в застиранной солдатской гимнастерке, аккуратно подпоясанной ремнем. — Не обижает там тебя контрра деревенская? Ты только скажи, мы ее… — И Антон, не договорив, стукнул кулаком по столу. Говоря, он всегда нажимал на звук «р», оттого речь его казалась особенно страстной. Избач поправил гимнастерку, опять стал ходить взад-вперед по избе. «Какой молодой, — подумал Мишка, — а уже на фронте побывал».

Антон неожиданно остановился около Мишки.

— Эх и потрясли мы с твоим батей фон Рамма. Да и сейчас, был бы Федор Матвеич живой, кулакам спуску бы не дал. И что Макар Васильич с ними цацкается? Под коррень шашкой их вырубать надо. Под коррень!

У Антона побагровела правая, изуродованная часть лица.

— Ничего, Мишуня, теперь правда на нашей стороне. Не зря же столько жизней за нашу революцию положено. Вот и батя твой за нее в землю лег. Придет время, поверь, и до своих мироедов доберемся. Как люди заживем, вот увидишь. Вот слышал, продналог ввели?

Антон достал из нагрудного кармана гимнастерки зачитанную газету.

— Вот, читай. — Избач выразительно поднял палец, улыбнулся.

Не все было понятно Мишке, и Антон принялся растолковывать ему решения десятого съезда партии.

— Ты вот покумекай, легко ли было нам в гражданскую? Со всех сторон нас обложили: с юга Деникин пер, с востока — Колчак, с запада — Юденич. А за спиной нашей голову всякая контррра поднимала. А ведь Красную Армию кормить надо было, патроны делать, обмундирование шить. Без этого не навоюешь. Вот и пришлось у крестьянина хлеб подчистую брать. Теперь другое дело. Контрру мы побили, вот и решило государство твердые хлебные поставки ввести. Теперь у крестьянина будут брать лишь часть хлеба, а остальным пускай сам распоряжается. Теперь тебе понятно?

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно, — возразил Антон, продолжая ходить по избе. — Ты думаешь, легко нам сейчас? Страна разрушена, а тут еще в Поволжье голод. Если бы только в Поволжье. Вот подойди сюда.

Антон подвел Мишку к двери. Лицо избача сделалось печальным. На двери были расклеены плакаты. На одном из них нарисован ребенок с протянутой рукой. Казалось, мальчик задыхался от крика. «Хочу хлеба», — прочитал Алымов подпись под плакатом, написанную словно кровью большими красными буквами.

Антон поднял указательный палец, что означало: он сейчас скажет что-то очень важное.

— Запомни, Миша, двадцать миллионов голодающих в стране. А то и все тридцать. Трид-цать! Кумекаешь?

И, обнадеживая какой-то мыслью скорее себя, чем Мишку, Антон заключил, что, мол, справимся и с этой бедой. Избач поинтересовался, как у Мишки нынче с хлебом, уродил ли, спросил, скоро ли собирается жать.

Заскрипели половицы. Антон опять заходил по избе крупными шагами.

— Ничего, Мишуня, в беде тебя не оставим. Подсобим. И еще вот что тебе я скажу: не забывай, что ты сын Федора Алымова-ррреволюционера.

Долго не шел к Мишке сон. Закинув за голову руки, он лежал с открытыми глазами. Растревоженный беседой с избачом, Мишка вспоминал то отца, то самого Антона. Значит, вот каким был папаня. Революционером! Алымов несколько раз повторил это слово, пришедшееся ему по душе.

Выходит, и избач тоже революционер, ведь он был заодно с отцом.

Мишка хотел причислить к революционерам и Макара Васильевича, но не сделал этого, ведь председатель сельсовета большевик. Только вот не совсем понятно, чем отличаются революционеры от большевиков. Почему отец был не большевиком, а революционером? Ведь должна же быть между ними разница.

2

Старый материнский цеп пришел в негодность. Мишка вертел его в руках, постукивал молотком, обследовал тяжелый, вытертый до блеска дубовый бич. И вроде крепкий еще, а вот лопнул то ли от сухости, то ли от работы. И держак ненадежный, с дырочками на концах, из которых при постукивании во все стороны летел желтоватый дымок трухи.

Повертел в руках, что-то прикидывая. «Не годится».

— А ты возьми окосье, — подсказала Фроська, — ничего с ним, Мишунь, не случится.

И то верно. Обушком топора выбил прикосник, снял косу. Осматривая косье, высоко поднимал его над головой, взмахивал, словно в руках был настоящий цеп.

Мишка вздохнул: тяжеловато окосье.

— Подрежь чуток, — опять нашлась Фроська.

Мишка принес из сарая бичи. Отец раньше всегда делал заготовки для цепа.

Нехитрый вроде бы инструмент, кажется, минутное дело приладить бич к держаку, а вот пока ничего не получается. Привязать бечевкой? Попробовал сделать так. Взмахнул цепом, бечевка развязалась, бич отлетел, глухо брякнул о землю.

«Эх, — вздохнул Мишка, — вот бы делов натворил, оторвись нечаянно бич во время молотьбы. Мог бы запросто стукнуть кого-либо из девок по голове».

Мишка отрезал от старой уздечки сыромятный конец, сплел вчетверо. Один конец приколотил гвоздем к бичу, другой — к держаку. Ну чем не цеп? Почти новенький, не хуже, чем у соседа Сидорова.

Ток подбивали втроем. Для него подобрали новое место. Мишка очертил площадку наподобие круга. Земля тут твердая, давно не пахалась. Да и с подъездом никакой мороки — есть где разложить снопы.

Присев на корточки, Мишка принялся счищать затравенелую дернину. Языкастая лопата до блеска слизывала верхний слой.

Для сестер брат изготовил специальные толкушки: на чурбаки прибил держаки.

Сначала обошли по внешней стороне круга. «Топ да топ, топ да топ», — толкушки то поднимались, то опускались. И в такт этим «топ да топ» притоптывала ногой Фроська.

— Я уже до ста досчитала, — похвалилась Марийка.

Счет выше ста она не знала, и Фроська посоветовала после каждых ста «топ да топ» класть на землю палочку. К обеду посчитали: у Марийки была лесенка из десяти палочек.

— У тебя тысяча «топ да топ», — похвалил ее брат. — У Фроськи тысяча сто.

— Ты лишние палочки подсунула, — обиделась на сестру Марийка.

— Крест святой, не ложила.

— Ну и обманщица. — На глазах у Марийки слезы.

Пришлось вмешаться брату.

— Хватит вам ругаться. Как маленькие, — и пригрозил: — Вместо «топ да топ» будет вам от меня «шлеп да шлеп».

Сели передохнуть. Фроська отошла в сторону, — палочек не подкладывала, ни в чем перед сестрой не виновата. Обидно, очень даже обидно.

Лежа на непаханой бровке, по-мужски широко растопырив босые, в цыпках ноги, Мишка наблюдал за полетом ястреба. Легко ему, даже крыльями не машет, все видно вокруг. Наверное, выслеживает мышь. Вот бы себе подняться на такую высотищу! Оттуда и Курск можно увидеть. А поднимешься повыше — взору откроется сама Волга.

Вспомнились слова Антона Круглова: в стране тридцать миллионов голодающих. И тут вон нелегко, а надо бы помочь. Побыстрее хлеб обмолотить, а там видно будет. Хоть избач говорил, что налог вряд ли возьмут, земли, мол, у Алымовых немного, все равно будет стыдно прятаться за спины мужиков. Да и не хуже других они живут. Жаль вот, что рожь не особенно уродила. Пудов двадцать пять с десятины, может, и выйдет, но и семссуду надо вернуть, и на семена оставить.

Бородавке легче. Четырнадцать десятин имеет. Люди поговаривают, что и в соседнем зиборовском деревенском обществе вроде бы у него еще две десятины земли. А ведь они, должно быть, нигде не числятся. И тут, в Жизлове, полторы десятины для отвода глаз на свою бабку записал. С них вряд ли продналог возьмут. Ну и жаден этот Бородавка, все готов заграбастать. Вот из-за таких и батька в ссылку пошел. Антон правильно говорит: «И чего Макар Васильич с ними цацкается?»

Мишка посмотрел в поле. Там мужики делали первые прокосы во ржи. Кое у кого на наделах появились первые копны.

«Скоро и мне начинать», — подумал Мишка.

Оно можно было бы и раньше, да рожь по окрайкам еще зеленовата, в последнюю очередь досевалась.

На наделе Бородавки было человек шесть. Они усердно махали крюками[3], долг отрабатывали.

Алымов заметил, как Бородавка время от времени поглядывал в сторону его надела.

Мишка посмотрел на сестер:

— Что он зыркает на нас?

— Сама не знаю, — ответила Фроська.

Отложив в сторону крюк, Бородавка направился к Алымовым.

«Неужели за долгом?» — мелькнуло в Мишкиной голове.

Кузьма зло размахивал своими пудовыми кулачищами, которыми запросто можно было убить лошадь, матерился. Левая бровь у Анненкова на целый палец выше правой. И над ней, словно кочка на замшелом лугу, восседала бородавка.

— А ну, к ентовой матери проваливайте отсюда! — закричал Кузьма.

Ток подбивал Мишка на своем наделе, но по неосмотрительности ребята набросали дернины на парующие десятины Бородавки.

— Уберем, Кузьма Васильич, сами видим.

— Видите, а набросали.

— Да мы не понарошку. Уберем.

— Пос-мот-рим, — процедил сквозь зубы Анненков.

Конечно, нехорошо получилось. Так не по злому умыслу набросали. И все из-за Фроськи. Это она первую дернину бросила на бровку, но дернина скатилась с межи на чужую землю. Вторую дернину кинула Марийка. Вот так и появилась здесь кучка.

Очень уж устали ребята. В тот день убрали они лишь часть дернины, а остальную решили завтра-послезавтра.

Домой шли берегом речки. Сестры стали уговаривать брата искупаться. Мишка заколебался. Ему самому хотелось ополоснуться, все тело ныло от работы и пота, да и ребята-сверстники на том берегу звали. Но с девчонками тут надолго застрянешь, им бы дорваться до воды — до вечера не выгонишь. «Как-нибудь в другой раз», — подумал Мишка, подталкивая в спину девчонок.