На 25 июня по Курскому уезду
заготовлено 12266 пудов сена…
Подоспела пора сенокоса. Жизловцы собирались в луга, как на праздник. По утрам весело и бойко несся над деревней дробный перестук молотков, тонко звенели косы. Бабы развязывали узлы с сухарями, доставали с амбарных чердаков куски сала с зеленоватыми окрайками, соскабливали ножами влажную накипь соли.
Дележ общинных покосов был назначен на вторник. В луга сходились мужики и бабы пока налегке, чтобы заранее обследовать покосы.
Забухал в гремучий рельс Фома-объездчик, дал понять, что нечего зря топтать траву, пора приступать к дележу. Явился на покос Фома с двумя саженями. Один сажень окорячивал спину, другой объездчик прижимал свободной рукой под мышкой, держал его за перекладину.
— Давай, дядь Фома, помогу, — предложил свои услуги Мишка.
Сажени были с отполированными концами, с заостренными ножками, не скользили по земле, упирались в нее при работе то правой, то левой ногой.
— Поломаешь, — отмахнулся от Мишки объездчик, даже не взглянув на него.
Фома важно расхаживал по поляне. С объездчиком подчеркнуто раскланивались бабы, с почтением здоровались мужики.
— Закури-ка, Фома Лукич, — протянул щепоть табаку из кисета дед Артамон. — Учора делал. Табачок что надо.
— Попробуй моего, Фома Лукич, не табак, а зверь, — услужливо протянул ему кисет Мишкин сосед Сидоров.
Стали вынимать свои кисеты и другие мужики, наперебой предлагая отведать их табачку.
Как делить покосы, Бородавка наказал объездчику еще на прошлой неделе. По требованию Кузьмы объездчик явился к нему домой со списком.
— Никого не пропустил? — поинтересовался Бородавка.
— Вроде бы все.
Кузьма взял список, стал изучать.
— А Кузьмичихе зачем? У нее нет коровы.
— Дак на сходке решили и ей, — заступился было за бабку Фома. — Коза у нее.
— Ну и что ж что коза. Эдак ты весь покос разбазаришь. Вычеркиваю.
Бородавка дерябнул карандашом, черканул еще раз, пошинковал линию на мелкие части.
— Так-так, читаем дальше. Алымову многовато. — Карандаш Кузьмы остановился против Мишкиной фамилии. — Почему столько ему, за какие енто заслуги? — Бородавка недовольно засопел.
— Дак на сходке решили, — продолжал свое Фома.
— Эк, заладил: на сходке, на сходке. Мало ли чего на сходке. Рази он скосит столько? Ведь не управится, перепортит только.
Кузьма не решился сразу вычеркивать Мишкину фамилию, о чем-то раздумывал.
— Ведь сирота же, — напомнил объездчик.
— Ну да ладно, — неохотно согласился Бородавка. — Только отмерь ему у Симкиного вывершка. Там и пущай косит. Ему ведь все равно, где набивать руку.
Фома согласно кивнул.
Следующим в списке был Шишлов.
— Этому урезаю. Нечево!
Бородавка с нажимом перекрестил карандашом цифру против фамилии, поставил другую, поменьше. «Хапун, всех норовит обойти. Добро уже изо рта валится. На-кось, выкуси».
Большая власть пока у Бородавки, почти каждый двор держит в должниках. Должен ему и Фома. Вот поэтому и пришел сюда, надеясь, что скостит ему Бородавка долг. Стоял навытяжку, боясь возразить. И потом, уже на покосах, приступая к дележу, Фома старался учесть все замечания кулака.
Объездчик быстро управился с перекличкой. Мужики отзывались охотно, нетерпеливо поджидая дележ.
— Прошу не обижаться, если кому чуток не хватит. Старался по совести.
— Как это не хватит? — не выдержал Мишка Алымов.
У Фомы была стычка с Мишкиной матерью в прошлом году на покосе. Тогда объездчик попытался обделить семью Алымовых, но вмешался председатель сельсовета.
Весь облик Фомы вызывал у Мишки неприязнь. Выдавленный скулами крючковатый нос объездчика с заволосевшими ноздрями зависал над верхней губой. Фома близоруко водил им у самой бумаги, словно обнюхивал фамилии жизловцев, кому по указке Бородавки отмерить больше покоса, кому меньше.
Выкликивал Фома фамилии мужиков почему-то не в таком порядке, как было в списке, вывешенном на дверях сельсовета. В том списке Кузьмичиха числилась десятой, но ее фамилию объездчик до сих пор не называл.
Мишка попытался выяснить, в чем дело.
— Нетути твоей Кузьмичихи в списке.
— Как нетути?
— А вот так, нетути. Коси знай свой надел, а за других нечево…
— Как это нечево? Ей же на сходке выделили.
— Иди, не мешайся, мал еще учить. — Фома отмахнулся от Мишки, словно от назойливой мухи, стал выкликивать фамилии других мужиков и баб.
— Кузьма Анненков тута?
Никто не отозвался. Бородавка топтался поодаль, вроде бы его не интересовал дележ.
— Тута, вонын. Кузьма! — позвал его кто-то из толпы.
Бородавка не отозвался, издали кивнув объездчику головой.
Первым отмерил Фома пай деду Артамону. Дед было обрадовался своей делянке, но когда стал обследовать ее, совсем расстроился. На его пае уже кто-то поработал. Старик обнаружил выкошенную плешь.
Артамон подошел к объездчику.
— Обидел ты меня, Фома, крепко. Иди погляди, под корень выкошено.
— Не может быть. — Фома отгонял картузом от лысины пикировавшую на него пчелу.
— А вот погляди, убедися.
Они направились к делянке.
— Гляди, что подлюки натворили.
— Ну и что? А я думал, что и правда беда какая. А тут для лошади малость косанули. — Объездчик отошел в сторону.
Фома врал. Косил тут не кто-то, а он сам. Сено свез в лес подальше от людских глаз, чтобы потом присоединить его к своему, законному, с покоса.
— Давай примеряй, Фома, иначе в Совет пойду, — наступал Артамон.
— И чего ты кипятишься, Артамон, глянь, травища. Совести у тебя нету.
— Это у тебя ее нетути. Пропил ты совесть-то!
— Но-но, полегше, а то и я могу осерчать…
Мишке было жаль деда. Что стоило объездчику заместо выкошенной круговины добавить чуток, ведь не лишнее же просил Артамон. Так не годится.
Каждый из жизловцев болел только за свой надел, и оттого чувствовал себя Фома смело, деля покос по своему усмотрению. С одними разговаривал небрежно и грубо, с другими, кто явился с самогонкой, — обходительно и приветливо, примерял сверх положенного.
Первым, кто выступил против такого дележа, был бывший пулеметчик, буденовец Антон Круглов. Избач, обозвав объездчика контрой, тут же съездил в сельсовет с жалобой на Фому.
Вскоре на покосы прибыл сам Шорохов.
Приезд председателя сельсовета для Фомы не предвещал ничего хорошего. К Макару Васильевичу хлынули недовольные и обиженные.
— Стойте, мужики. Не все сразу, — повелел Шорохов. — Пойди-ка суды, Фома. Об чем спор?
— За магарычи, контрра, продался, — шумел Антон Круглов.
— Опять обман, — поддакнул Артамон.
Мужики жаловались: у многих Фома выпил магарыч, а нарезать, как уговорились, не стал.
— Да где я возьму, где у нас лишки? — оправдывался Фома, указывая рукой на покос.
Кричали не все. Пять-шесть мужиков покосами остались довольны, стояли и помалкивали: магарыч сделал свое дело.
Председатель сельсовета потребовал список у объездчика.
— Погоди, погоди, — вскинул он руку. — Ты что это тут понамарал, это что за филькина грамота?
Против многих фамилий цифры были зачеркнуты, увеличены или уменьшены в зависимости от выпитого или обещанного Фоме магарыча. Иных вычеркнул Бородавка.
Макар Васильевич вскинул клочкастые брови, тронутые морозцем седины.
— Значит, опять за свое. Прошлогодний урок не пошел тебе впрок?
Всех вычеркнутых Шорохов восстановил, приказал объездчику заново переписать список.
И опять загалдели мужики. Одни защищали Фому, другие грозили скинуть его с объездчиков. Все поглядывали на председателя сельсовета: какое он вынесет решение?
— Давай по-старому, Фома.
— По-старому, по-старому давай, — выкрикнул кто-то из толпы.
Осерженный Шорохов прикрикнул:
— Будете шуметь — отставлю, так и знайте, дележ.
Мужики попритихли.
— А ну, — позвал он объездчика, — кто у тебя там следующий?
Теперь отмеряли покос Сидорову. Этот покосом остался доволен. И клеверок есть, и чебрец, и тимофеевка.
Фома ковылял саженем по покосу, Сидоров делал закосы, расставлял колышки, чтобы не спутать с соседским наделом. Потом расписался в ведомости, подтвердив тем самым свои права на покос.
Добавил Фома и Артамону. Кузьмичихе тоже отмерили, хотя и не явилась на дележ бабка, прихворнула что-то. Принял ее пай Мишка. Жаль, что не рядом, а то можно было бы заодно косить и свой, и бабкин.
Самому Мишке пай выделили рядом с Артамоном. Хорошая травка, покос ровный, без лощин.
Председатель сельсовета не уехал с покосов, пока не кончили дележ.
Фома расстроился: тому лишку намерь, этому тоже добавь, а после, глядишь, отворачиваются.
Всю жизнь ему приходилось изворачиваться, ловчить. Началась гражданская война — примкнул к белым. Потом подался к красным. Но вскоре Фоме не понравились строгость и требовательность красного командира, и он опять перепорхнул к белым. Решил: кормежка у них лучше, добротнее обмундирование. Вот если бы не бои, не пули, чего бы и не служить.
Не известно, в какую сторону стрелял бы Фома, если бы не ранение. Пришлось ему возвращаться домой. И сейчас, после гражданской, не принял он до конца новую власть. Особенно пришлась не по душе она ему прошлогодней зимой, когда располовинили его скудный запас хлеба.
— Надо делиться с другими, товарищ, — заявили ему продотрядовцы.
Фома заупрямился. В тот год хлеба у него было в обрез, но продотрядовцы посчитали, что хлеб для фронта нужнее, как-нибудь перебьется Фома, не умрет с голода, есть картошка, корова доится. У других и того нет. Все это они и пытались объяснить Фоме. Но тот затаил обиду…
На покосе наступило затишье. По нему бродили лишь несколько мужиков и баб. Они наклонялись, словно что-то искали, приседали на корточки, гребли к себе некошеную траву, оценивая укос.
Во ржи трезвонили перепелки, стрекотали кузнечики. Уже обреченные, обмытые росой и магарычами, мягко шелестели травы. Над ними медленно стлалась пахучая июньская ночь.
Над Обметью курился легкий утренний парок. Словно живой, он медленно полз по самой водной глади, сбивался в кучки у излучин, мягко обволакивал ивняк, кропил его благодатными капельками росы. Они, будто серьги, свисали с листьев толстомясых, выросших на дармовой влаге борщевиков. Под их тяжестью безропотно сгибались еще не отцветшие макушки иван-чая.
Роса паутинилась на листьях осоки, окутывала дымком лопушистые листья конского щавеля.
Мишка шел с речки босиком, стряхивая ногами с голенастых, еще не отцветших головок клевера капельки росы. В руках у него две щучки, тройка карасей, несколько плотвичек. Ночью забрались они в кубарь и, не найдя выхода назад, стали добычей юного рыболова.
Фроська нажарила рыбы. Вот будет еда на сенокосе! Хорошо бы еще кусок сала, да где его взять. Последний Мишка достал из чулана еще к материным похоронам. И сухарей у него негусто, не уследил за сестрами, один по одному растаскали тайком от брата хрустящие хлебные скибки.
Фроська собрала остатки сухарей, наварила мамалыги, наделала творогу. Сам хозяин с утра занялся косой. Застучал молоток по литовке, медленно передвигаясь по косе.
Мишка оторвался на минуту, осмотрел работу, легонько потрогал жало, еще раз поправил точилом, насадил на окосье, жвыкнул раз-другой по крапиве. Не коса, а огонь!
Коса не по росту — ручка длинновата. Он развязал веревочку, передвинул по окосью держак, снова закрепил. Теперь осталось чуток подрезать окосье, и все будет в порядке.
Все готово к отъезду у Алымовых. Мишка запряг Ворона, сложил в телегу нехитрую поклажу, привязал к задку телеги Белку — едут-то они с ночевкой.
Вскоре без понукания Ворон направился по знакомой дороге.
Солнце уже оторвалось от горизонта, казалось огромным рыжим подсолнухом. Еще нежаркие лучи шарили по дымчатой траве, взблескивали на бусинках росы. Били тысячи серебряных фонтанчиков. Воздух, настоянный за ночь на луговой благодати, звенел от птичьего гомона.
— Ух ты, скока тут земляники! — Заметив ягодник, Марийка попросила остановить мерина. Она было выбросила за грядку телеги босую, в цыпках ногу, не ожидая, когда брат тпрукнет, хотела соскочить, да Мишка не разрешил, на дело едут, а не за ягодами.
— Ишь, егоза. Вот приедем, — пообещал Мишка, — там и ягод попробуете.
Сестры завздыхали: скорее бы этот самый покос.
— Приехали, — объявил Мишка.
У сестер пропала всякая обида на брата. Вон сколько здесь ягод! Все довольны, все рады. Фроська, Марийка и Поля, соскочив с телеги, разбрелись по поляне, ползали по траве. Ну и вкусна чудо-ягода земляника! Крупнющая, сочная, она приятно холодила рот.
— Ты где, Маруся? — окликнула сестру Фроська.
— Тута я.
— Иди суды.
— Некыда. Иди ты суды.
Белка тоже направилась на луг. Сластена она, хватала одни верхушки клевера. Больше топтала, чем ела.
Ворону не терпелось освободиться от хомута, он перебирал ногами, тянул шею к аппетитному клеверу.
Распряженный Ворон не отходил от телеги, не выбирал, как Белка, траву, ел все без разбора — все вкусно. Изредка поднимал голову и, убедившись, что хозяин здесь, снова тянул морду к траве.
Одному Мишке некогда полакомиться земляникой. Он насаживал косу, мелкими шажками пускал по ней брусок. Коса радостно звенела: «вжик-вжик-вжика», вплетала свой металлический, еще не опробованный в покосах голосок в перезвон других литовок.
Везде на покосе жвыканье — и спереди, и сзади, до самого Курска, наверно, слышно.
Мишка прикидывал, откуда сподручнее начать. Неторопливо обошел покос, остановился на гривке, упиравшейся в лесную глухомань. У леса, рассудил он, роса высохнет не скоро, там можно косить и перед обедом. Значит, надо выкосить взлобок со стороны солнцепека. Это он знал твердо, прошел хорошую науку у матери Два года назад косили они тут сено. Она и косу отбивать научила.
Мишка во весь размах плеч запустил литовку в разнотравье. С первого взмаха прокос получился неважным. Трава густая, словно овечья шерсть. Пришлось повторить: нескошенные отдельные былки маячили перед глазами. Мать говорила, что косьба зависит не от силы, а от того, какой ритм задашь себе и литовке первым прокосом.
Утром косить легко: трава отмякла, разомлела. Мишка поплевал на ладони и, как делала мать, крякнув, занес косу во весь размах плеч: «ш-ш-жик, ш-ш-жик, ш-ш-жика, ш-ш-жик-а».
Он неторопливо переставлял ноги, делал новый взмах. Перемешанная кошанина немного дымилась и взблескивала от росы.
Мишка широко взмахивал косой, шуршала трава, покорно ложась в ряд. Приятно было ощущать тяжесть косы, как наполнялось силой все тело. «Вжик, вжик, вжи-ка», — пела коса.
Скоро литовка стала красной с зеленоватой оторочкой у желобка. Это сок земляники. Ягод столько — ступить негде. «Вот эт куртинка», — удивился Мишка. Как тут не остановиться! Он отставил в сторону литовку, присел. Земляника из кошанины кажется слаще. Набрал полную горсть, отправил в рот.
Сестры уже набили оскомину и теперь связывали ягоды в пучки, чтобы потом посушить на солнце.
Полакомившись и маленько передохнув, Мишка пучком травы очистил литовку от кошанины, поточил ее бруском. Можно начинать новый ряд. Но ему уже не хватало одного замаха, чтобы сделать прокос. Прокос теперь надо делать с двух заходов. Подустал Мишка, коса уже не казалась ему такой острой, как утром. Да и солнце, выпив росу, палило нещадно. А без росы какая косьба. Особенно стали неподатливыми мятликовые куртинки. После прохода литовки все больше и больше оставалось несрезанных былок. Словно резиновый, мятлик отскакивал от косы, не было с ним никакого сладу. Заупрямился и овсюг, никак не хотел ложиться в ряд.
Мишка снял рубаху, прошел по рядам. Кошанина заметно привяла, расслабилась. Отличный корм будет для Белки и Ворона. Но прежде чем сено попадет в ясли, Алымов с сестрами не раз сам обшарит его зимой, выискивая сушеную землянику, лакомые язычки щавеля.
Белка лежала, пережевывала жвачку. Наелась травы — чуть не лопнет.
Поля удивилась:
— Что у нее во рту, Фрось?
Фроське самой непонятно, она и раньше такое замечала за коровой. Надо у брата спросить.
Сестры направились к Мишке.
— Что она жует? — спросила Поля о корове.
— Ну как тебе понятнее объяснить?.. — начал Мишка. — Белка нащипала травы, а вот теперь пережевывает.
— Ну и сластена.
Мерин зашел в орешник, охаживал себя хвостом по ляжкам, отгонял мух, кивал взад-вперед головой.
Жарко и душно. Пора строить шалаш. Мишка предусмотрительно захватил с собой топор, нарубил черемушин, очистил от веток, сделал заготовки стропил. На каждой стропилине оставил по рогатульке-держаку.
Зачистил стропила, воткнул в землю, подстраховал ударом обушка. Порылся в карманах, выудил из них четыре ржавых гвоздя. Два первых держаков приколотил к суку дикой груши. Вторая пара не требовала подстраховки, держалась прочно. В зарубки Мишка уложил орешины, сверху стропила утяжелил парой жердин. По сторонам приладил несколько сучковатых палок-растопырок.
Крыли шалаш всякой всячиной — ветками боярышника, крапивой, будыльями прошлогодней рогозы. Сверху наложили мелколистного подмаренника, свежесорванных ромашек, смолки липкой. У входа в шалаш на тонких веревочках сестры развесили венки, пучки земляники.
Хорошо в шалаше. Прохладно. Он сразу же пропах ароматом лугового разнотравья.
В шалаше Мишка оборудовал с трех сторон смотровые дыры. Все как на ладони: и Ворон с Белкой, и покосы. Сосед Алымова справа — дед Артамон, слева — Анненков-Бородавка. Шалаш у Артамона небольшой — на двух человек. Есть где отлежаться, и ладно.
Мишка еще раз обошел шалаш, остановился у дикой груши.
— Э-ге-гей! — Это дед Артамон звал Мишку.
Мальчишка приглашению рад. Пошел прямо по рядам к шалашу соседа.
Артамон угостил Мишку салом, свежим луком.
— Как дела, косарь? Устал небось? — Дед сощурил глаза, ласково потрепал Мишку за вихор. — Я вот, сынок, без родителей остался, когда мне было пять годочков. Спасибо бабке Марфе, отходила, на ноги поставила. Да ты ешь, не гляди на деда, сыт я.
Кто такая бабка Марфа, Мишка не знал. Видно, добрая была старуха. Он сразу же вспомнил о Кузьмичихе. После смерти матери бабка стала первой Мишкиной помощницей. «Наверное, все такие бабки», — подумал Мишка.
Ему показалось, что настал подходящий момент намекнуть Артамону насчет литовки. Еще утром он приметил: прикосник все время отходит, ерзает коса. Мишка не раз пробовал приструнить ее молотком, все равно качалась.
— Коса что-то ерзает, дедунь, — обратился за помощью Мишка.
— Няси суды. Чего ж ты молчал?
Артамон повертел косу, запустил в разнотравье, прислушался к жвыканью.
— Тяперь ясно. Отошла маленько. — Дед выбил прикосник, достал из шалаша запасной. Продел в кольцо, постукал молотком. И пошла, и пошла гулять коса в руках деда. — Попробуй-ка.
Мишка потихоньку досадовал: и оплошность-то невелика, сам бы мог устранить, а вот не сумел.
Он размахнулся, прижимая пятку литовки к самой земле, — не хотелось ему сплоховать перед дедом.
— Ну как, ня отходит?
— Отлично, дедуня.
— То-то, с дедом ня пропадешь. Старайся чуток приподымать кончик, — наставлял Артамон. — Он быстрее всего затупляется.
К сенокосу основательно готовился и Бородавка. На покос он приехал только на второй день после дележа. Долго ходил по своему участку, хмурился. Привык он к межам, заборам, а тут все открыто, все подряд. И соседи не те, век бы их не видеть.
Кузьма расстроился.
— Эй, дед, — окликнул Бородавка Артамона. — Ты бы хоть чуток травы оставил на межу. Нехорошо как-то.
— Да ты што, Кузьма, всурьез или шутишь?
— Какие тебе шутки. Оставляй, и все тут.
Артамон почмокал губами, снял с них табачную крошку и с излишней горячностью набросился на Кузьму:
— Не морочь голову. Коси свой надел, а я свой. Ты что, рехнулся, что ли? Какая на покосе мяжа?
Уколоть Бородавке деда было нечем. Артамон не занимал у него рожь, не просил гвоздей, потому и разговаривал с ним не как другие — смело, с подковырками.
Бородавка отошел подальше от Артамона, но потом, о чем-то подумав, снова вернулся. Следом за ним, словно приказчик за хозяином, следовал объездчик. Фома услужливо нес две косы — свою и Бородавкину.
Нет, не обрадовался такому соседству и Артамон. Ни поговорить, ни покурить вместе, ни подсобить друг другу. Можно, конечно, попросить покос в другом месте, да все уже поделено.
После обеда Бородавка занялся строительством шалаша. Строил основательно, шалаш стоял особняком, чем-то похожий на мамонта. Был он большой, из двух отсеков. В одном Бородавка сложил конскую сбрую, сделал дощатый закромок. Вторая половина предназначалась для жилья.
Мишке хорошо видно, как топталась у костра Авдотьиха, варила обед, — над чугунком вился парок. Она подносила ко рту большую деревянную ложку, облизывала.
Кузьма был занят своим делом: готовил косы к вечерней зорьке, постукивал молотком по литовке.
— Гляди, парок вьется, — облизывала губы Фроська, кивая в сторону Авдотьихи.
— И хлебом пахнет, — вздохнула Марийка. — Может, пойти, Миш, попросить?
— Гляди, объешься. Лежи уж…
Но вот солнце, потеряв высоту, повернуло на запад. Время отдыха кончилось. Потихоньку стали выходить из шалашей косцы.
Забросив за плечо сразу две косы, Кузьма направился в покосы. Выбрался из шалаша и Мишка. Отмерил, сколько сможет сделать до захода солнца, сколько завтра на зорьке.
Участок для косьбы он выбрал с большим подгоном белого клеверка. Поплевал на руки, начал косить. Трава податливая, покорно ложилась в ряд. Умягчился металлический голосок литовки.
Мишка остановился. Ему показалось, что в одном месте ряд получился каким-то невзрачным и тощим.
Он доложил ряд свежей кошаниной из рядка, что был пышнее и гуще, подбил литовкой, осмотрел. Теперь рядок как рядок. Но и дальше трава была реденькой, словно ее кто-то специально выщипал. «Постой, постой, да это же Екатерининский шлях. Еще в школе Мария Ивановна о нем рассказывала…» Интересно, зачем Екатерине было ехать полем, неужели нельзя было по деревне?
Мишка ступил босой ногой на шлях.
— Во затоптала, ничего не растет.
К Мишке подошли сестры.
— Мы ягоды пойдем собирать.
— Вон валки надо переворачивать, а у вас одни ягоды на уме, — заругался на них брат.
Сестры поплелись к рядкам.
Работа у них шла вяло. Но вот Фроська предложила сестренке, давай, мол, наперегонки. Марийка раздумывала: стоит ли? Ведь у Фроськи вилы, вилами, должно, сподручнее. Она поставила условие:
— Давай меняться. Ты бери мои грабли, а я — твои вилы.
— Хорошо, — загорелась Фроська. — Кто проиграет, тому два дня доить корову.
— Давай.
Полинка у них судьей. Она наблюдала, как ловко переворачивала ряд Марийка, как старалась обогнать ее Фроська.
Переворачивать сено вилами оказалось намного проще и удобнее. Граблями тоже неплохо получалось, но в них застревали то былка морковника, то плеть мышиного горошка.
Фроська уже выбилась из сил. «И зачем дурочке было спорить. Сама отдала вилы, недотепа».
Марийка ушла от нее метров на пять вперед, крикнула: «Догоняй!»
Волосы у Фроськи растрепались, юбчонка сбилась набок, закровенели водянки на руках.
— Что эт вы тут устроили? — Мишка подошел к сестрам.
— Поспорили они, — разъяснила ему Поля. — Не мешай им, Миш.
— Как это не мешай? Идите-ка суды.
Сестры, не глядя друг на друга, угнув головы, подошли к брату.
— Тебе, Фрося, доить корову, — подвела итоги спора Поля.
После работы сестер совсем не стало видно рядков.
Марийка и Фрося готовы были заплакать.
— Мы не будем так больше, Миш.
— Ладно уж, на первый раз прощаю. Вот так надо. — Мишка показал, как переворачивать рядок. — Понятно?
— Понятно, — повеселели девчонки.
Вечерело. Огромное красно-медное солнце, коснувшись горизонта, неподвижно подержалось с полминуты, будто раздумывало, все ли успело сделать за день. Зацвенькали в лугах кузнечики. На траву пала роса. Но земля долго еще не отпускала тепло.
Сестры стали приставать к брату: мол, пора, Мишуня, домой.
— Так мы же с ночевкой приехали, — напомнил брат. — Я только работать начал. «Придется сегодня возвращаться. А завтра не возьму с утра, поеду один. Часикам к десяти освобожусь, тогда и приеду за ними».
На четвертый день сено сгорнули в кучки. Оно было еще кое-где с сырцой, но зато его легче перевозить — меньше крутни. А досушить — и на подворье.
Мишка забрался на повозку. Сено подавали Марийка с Фроськой. Вилы одни, потому работали поочередно. Они сразу же запыхались: не так просто подать навилень на воз. Пришлось звать на помощь деда Артамона. Дед помог и увязать сено. Причесал граблями бока, подал Мишке оскребки, кинул ему наверх вожжи.
Сестры стали приставать, чтобы брат посадил их рядом с собой.
— А не забоитесь?
— Не-е.
— Тогда залезайте.
Фроська вскарабкалась с трудом. Пятерней смахнула пот со лба.
Марийка оказалась слабее — ничего у нее не вышло. Такой скользкой оказалась веревка, что не удержаться.
Поля тоже сделала попытку взобраться на воз, но шлепнулась на землю, сбила коленки, заплакала.
Девчонкам пришлось идти пешком.
Ехали потихоньку, боялись перевернуться. Даже Ворон ступал осторожно.
Фроська подползла к Мишке, крепко держалась за веревку. Улеглась на живот, приподняла голову. Так высоко — дух захватывает. Вся деревня как на ладони! Сестрам хотела помахать, да руки боязно отпускать от веревки. И как это брат не боится, подергивает себе вожжами. Он такой, Мишка, он все может.
Поскрипывала телега, плыл над дорогой аромат луга.
Мишка оглянулся. Везде возы, справа и слева — до самой деревни. Жизловцы свозили к своим подворьям сено. И обернется оно зимой теплым парным молоком, жеребячьим гоготом по сараям, веселым скрипом телег по весне.
Перед Стешкиной балкой Мишка слез с воза. Передал вожжи Поле, а сам с Марийкой уперся в задок телеги, помогая Ворону тянуть поклажу.
Сено сбросили сзади подворья. В тот день они съездили еще раз на покос. А через неделю Мишка управился и с Кузьмичихиной делянкой.
— Спасибо, внучек, — благодарила она Мишку. — Если б не ты, так бы и осталась моя коза без корма.
Когда Мишкино сено высохло, часть уместилась на чердаке сарая, остальное сложили за подворьем, заботливо оправив его сухими ветками.