Гипсовый человек держит в руке гипсовую маску, снятую с собственного лица. Лицо у него грустное, а маске похую. Было бы скучно, если бы ему было грустно, а маске радостно. Было бы забавно, если бы ему было радостно, а маске грустно. Но маске похую. Значит ли это «спокойствие», «ясность мысли» или «безразличие», но маска неподвижна и прямоглядяща. Это единственная маска, которую хотела бы надеть Елена, хранящая тайну.

Иногда, в лучшие минуты, в минуты солнца и топота, на который есть силы, она прощает себя и думает – мысль ложится спокойным животным под черепной коробкой, обнимает мозг, греет его – так вот она думает, что и неплохо вовсе, что у нее есть тайна. Она делает ее независимой. Она отгораживает ее от мира, прячет за тяжелую штору в золотом дворце, в специальное углубление у окна. Там, говорят, раньше на приемах справляли нужду. Там могли заниматься сексом. Там была такая выемка, где люди больше не притворялись, что ничего не прячут. Ведь они все время прячут свой пол и кровь, приливающую к межножью. Она стоит теперь за роскошной, вышитой золотом и украшенной перьями диковинных птиц шторой со своей тайной, она оставляет ее там, когда выходит. Никто не видит ее – Елену, хранящую тайну, Еленой, хранящей тайну. Все видят ее просто Еленой, а она больше не Елена. Она хранит тайну, и никто не видит этого. В этом мире ее теперь никто не знает. В минуты солнца она думает, что это не так уж и плохо. Но во все остальные минуты она ощущает, что навсегда умерла для этого мира. Ведь ее не знает никто на свете.

С другой стороны, разве она так уж правдива во всем остальном? Разве все ее шаги искренни? И улыбка, и боль искажают линию губ – все это отступы от полей разлинованных страниц жизни.

Истина – истина. Она становится одержима ею тем сильнее, чем дольше крутит кубик рубика своей тайны. Тайна тоже меняет лик, невидимый ветер времени искажает ее. Елена сонно помнит об одной птице – о разноликом цветном попугае, у которого был только один голос. Голос его хозяйки, его человеческой матери. Та поглаживала ему крылья пятьдесят лет назад, пока он не состарился и не охрип, пока она сама не умерла. Хозяйка была певицей, она на весь мир возносилась к потолкам, размазывала, как масло с кусочками соли, как слюни любовников, как кремовое болото, свое звучание, свой звук, зачатый между мясистых голосовых связок, между их трепыханий, похожих на хлопоты птичьего крыла в полете. Иногда между песнями он говорил что-то тихое и непонятное, слово на несуществующем языке. Может, это было попугаево личное произведение, а может, это была тайна?

Язык Елены меняется, как будто изнутри ее всю протерли наждачкой и густое красное мясо тканей закровоточило внутрь. Ее речь уже иная, она все больше молчит, дает тишине место между собой и другими, боясь при разговоре выплюнуть кровь, которой она полна, как бутылка с узким горлышком.

Елена помнит о чужих бабушках, шпионках под прикрытием. Кто-то рассказал ей о женщине, проработавшей всю жизнь в библиотеке – так всем казалось. Через пару десятков лет после ее смерти гриф секретности сняли, и семья наконец узнала сухой и до немоты поверхностный факт. Кагэбэшница, хранившая тайну, исповедовалась посмертно – не своей рукой на полупрозрачной бумажке, которая растворится от воды. А ведь дождь обязательно пойдет. Чужая подпись и чужой штамп – и никакого голоса, и никакого попугая. Елена думает о своей тайне в сравнении с этой. У человека, выходит, двойная жизнь. И это, думает Елена, – не тайна. У кагэбэшницы есть коллеги, есть информаторы, начальники и, кто знает, подчиненные. Они все хранят большую общую тайну своего непонятного дела. Это возвышает их. Еленина тайна отчеркивает ее, отрезает как-то по-канцелярски, неестественно.

Елена хранит свою тайну, сама не зная почему. Иногда она думает рассказать. Сидит у подруги на кухне на неудобном стуле, упирается лопатками в спинку, чтобы было больно болью жизни. Она приучила себя, что правильное всегда больно, как выпрямлять спину, если на самом деле она кривая. Подруга ей подливает чай, и Елена просит не разбавлять – ей нравится честно хлебать кипяток с жаждой, а не ждать, пока он остынет, утоляя порыв созерцанием. У подруги лицо как каменная река в жилах. Елена видит будущее – ей открывается, что, произнеси она свою тайну, камни покатятся с грохотом к бездне и случится там камнепад, такой шумный, такой томительно-бесконечный, как в аду. И боли в этом никакой не будет, только скука – скука и неправда. Она запивает свою гримасу кипятком.

Елена держит за руки своего мужа. Они танцуют. Она раскраснелась и дышит уже тяжело, но ей не хочется останавливаться. Вращаясь в его руках, ощущая, что ей овладевают, что ей владеют, она приходит в дивное возбуждение оттого, что на самом деле владеют Еленой – а не ей, хранящей тайну. Она кружится, подпрыгивают ее неплотно стянутые лифчиком груди, и ноги заплетаются в сложный орнамент замужества, а ей все веселее. Ведь мир полон тайн, которые никогда не перестанут быть тайнами. Разве это не прекрасно? Как если бы мир населяли эльфы, а об этом знала только ты одна – избранница чуда.

Она видит лица других – необремененные. В них разное есть – усталость и гордая чуждость миру, покатая доброта и доброта остроугольная, какие-то осколки и обжевки мыслей. Елена хочет заметить, отражается ли на лице признак тайны. Тайна ли прячется в еле заметной складке под левым веком, или это все-таки пыль знания скатывается туда легкой слезой. Тайна ли кроется в спрятанных человеком губах, завернутых внутрь так, чтобы на лице остался на мгновение лишь шрам от губ, лишь символ, или это просто чей-то голод по себе. У Елены не получается разгадать. Она подходит к зеркалу и старается сделать вид, что говорит не с собой. Она думает о тайне, а говорит о ерунде. Но лицо ее обычно – нервно и непостоянно, она отводит глаза так же, как отводила прежде. Но когда она отводит их, зеркало исчезает из виду. Может быть, именно тогда какая-нибудь ниточка сосуда на белом яблоке глаза выдает тайну своей волной.

Елена идет и сторожит озорной леденец своей тайны во рту, перекатывая его от щеки к щеке. Идет дождь и растворяет чьи-то тонкие бумажки с признаниями, чеки и проездные. Тайне ее не так легко раствориться, но иногда, как и сейчас, она пытается неистово, слюняво ее рассосать. Сколы леденца уже царапают ей язык, и конфета, иногда припадая к губам изнутри, как бы целует их, страстная, нетерпеливая, умоляет дать воздуху. С воздухом станет слаще, слаще. Елена ранит язык, прилепляет конфету к небу. Та соскальзывает, бешеная, назад и застревает в дыхательном пути. Елена поднимает голову и закатывает глаза, она видит дождь, хотя дождь обычно невидим, она видит день, видит камнепад, поцелуи леденца, свою тайну, большого попугая, слышит его песню и хруст своих зубов, она выбирает Елену или не выбирает Елену, но с вздернутым носом, она хлопает себя по груди что есть силы. Леденец вылетает изо рта и звеня приземляется в лужу на асфальте. Елена смотрит на свою тайну в кругловатой воде. Тайны не видно, а только страшное лицо Елены, искаженное рябями правд.