Жизнь археолога в русской глуши сопряжена не только с различными бытовыми трудностями, необходимостью покорно сносить все виды непогоды, до вьюг и наводнений включительно, но также и с некоторым недоверием, а порой и настоящей враждебностью местного населения. Явление это, по всей видимости, сугубо наше, национальное – вряд ли с чем-то подобным сталкивается немец или француз. Как бы там ни было, а факт не подлежит сомнению: к археологам в русской глубинке питают странную нелюбовь. Особенно это бывает заметно в маленьких глухих деревнях, где ко всякому незнакомцу относятся настороженно, а уж к целому скоплению чужаков, да еще и с лопатами в руках – тем паче. Как знать, возможно, это отголосок татаро-монгольского ига… Чаще других с этим сталкиваются разведчики, вроде нашей команды. Если участники оседлых, долговременных экспедиций имеют возможность обжиться и познакомиться с туземцами, найти с ними общий язык (нередко путем совместного распития крепких напитков), то разведчики всегда ограничены своей краткой миссией. Никому заранее не сообщая о своем приезде, они объявляются внезапно, как саранча, по-хозяйски располагаются рядом с чьей-нибудь пашней или огородом и немедленно принимаются за работу; держатся же обычно гордо и независимо. Появление их часто производит переполох. Должно быть, отчасти этому способствуют оливковый, защитный цвет армейских «буханок», на которых разъезжает большинство подобных бригад, и камуфляжи незнакомцев – явные признаки людей войны, тем более подозрительные, что никаких знаков различия у археологов нет. Но даже когда разведчики вежливо представляются, неприязнь к ним не только не исчезает, но, напротив, приобретает угрюмый, а подчас и воинственный оттенок. Вероятно, в самом прозвании археологов, а также в их манипуляциях с землей таится нечто загадочное и потому неприятное. Примечательно, что представители других землеройных профессий такой антипатии не вызывают. Туземец рассуждает так: дорожники или укладчики кабеля – те ясно, полезным делом занимаются. Геологи – тоже куда ни шло. Но археологи? Кто они, зачем здесь? Клад, что ли, ищут? Как это? В нашей земле? И подошедший крестьянин темнеет лицом, прячет руки в карманы и с оглядкой возвращается назад, а потом такое рассказывает землякам, что у них кулаки сжимаются от ярости.
Так, конечно, бывает не всегда. Иногда разведчикам сопутствует вполне безобидное любопытство, и щербатые улыбки хмельных трактористов, и ласковая забота какой-нибудь сердобольной старушки, несущей им теплый еще пирожок, завернутый в вафельное полотенчико. Тут многое зависит от степени сытости подошедшего, от степени его похмельности, от того, хороша ли погода, уродилась ли картошка, и множества других вещей. И если картошка уродилась, а погода хороша, то крестьянин присаживается на корточки и, посасывая травинку, добродушно спрашивает чужаков:
– Золотого коня ищете?
Глаза его при этом лукаво светятся: мол, знаю я вас, кладоискателей, перевидал на своем веку! Копайте, болезные, надрывайте спину, все равно ничего не найдете…
На юге России Золотой конь, а вернее, неистребимый народный миф о нем, невесть когда и как зародившийся, составляет подлинное проклятие археологов. Где бы они ни копали – в песках ли Астраханской области, в черноземах ли Ростовской, – он преследует их повсюду. У коня меняется только владелец. Одни уверяют, что его закопал (в других вариантах мифа – утопил в реке) Александр Македонский, другие – что Чингисхан, третьи приписывают его утерю Тамерлану, и лишь немногие, самые просвещенные – Аттиле. В разные годы приходилось сталкиваться с этим мифом и команде «Археобуса».
– Золотого коня ищете? – спрашивал, сверкая золотым зубом, чубастый комбайнер.
– Знаю! – уверял толстомясый пасечник. – Вы эти… как их, мать?.. геологи! Коня ищете, которого Македонский потерял.
Табунщиков, любивший при случае подшутить над местными, напускал на себя простонародный вид.
– А как же! Его, родного. Ибо вышла такая постановленья, чтоб непременно найтить.
И добавлял заговорщицким тоном:
– Сам президент приказал!
Но со временем он тоже начал уставать и на сакраментальный вопрос о коне с мольбою в голосе отвечал:
– Отвяжись, ради Христа!
Больше всего удивляла уверенность местных даже не в самом существовании коня (тут они были непоколебимы), а в том, где его нужно искать. «Не там. Не там ищете» – авторитетно заявлял подошедший мужик и, хмурясь, совал в пространство указующий перст – вон за тем холмом, вон у той рощи, на дне вон той загаженной речки.
– Там он, там, в илу́ лежит, как новенький! Мы с пацанами в детстве ныряли, руками его трогали. Бывало, откроешь глаза на дне, сразу видно – блестит! Да не достанешь его, в самой глы́би лежит. И тяжелый, зараза – тонны три! Его Батый уронил, когда с войсками переправлялся.
– На кой хрен Батыю ваше захолустье? – не выдерживал Табунщиков. – Кур ваших, что ли, пришел воевать?
– Много ты понимаешь! – обижался мужик. – Наша Колодезная раньше судоходная была. Ее просто всю завод выпил. Да тут, если хочешь знать, сам Петр Первый свои корабли водил!
– Ага, Петр Первый, как же! И Христофор Колумб в придачу!
И мужик, бормоча проклятия, убирался прочь, пораженный черной неблагодарностью чужеземцев. Ведь он, считай, подарил этим неучам коня – только тросом его подцепи и выдергивай, а они… эх!
Даже если по телевизору объявят, что коня наконец нашли, отмыли и торжественно доставили в Кремль, даже если изображения его повсюду расклеят на столбах (только вместо обычного «Разыскивается» припишут короткое – и гордое – «Найден!»), то и тогда здешние селяне не откажутся от своей веры. «Не того! Не того нашли. Наш-то повернее будет» – решат они про себя и будут и дальше передавать потомкам это поэтическое предание, которое – кто знает? – может быть, и в самом деле восходит к какому-то реальному историческому событию.
Впрочем, сейчас, в это зыбкое и неспокойное время, деревенские уже не были склонны вести с археологами задушевные беседы. Бабушка больше не выносила «работничкам» пирожок, тракторист с какой-то особенной суровостью спрыгивал на землю, почесывая за ухом увесистой монтировкой. Конем почти не интересовались, зато спрашивали «Кто такие?» – с легким оттенком угрозы в голосе и веселой перебежкою желваков. Весь вид поселян как бы намекал приезжим: не суйтесь к нам, мы за себя постоять умеем. И почему-то верилось без проверки: действительно умеют.
Именно такой, неласковый прием ожидал археологов возле хутора Зундов, где они копали к исходу третьей недели экспедиции.
Уже сама местность близ хутора, стоящего особняком, на отшибе, производила неуютное впечатление. По краю пустыря, где команда заложила шурфы, тянулись высаженные в линию рослые акации, засохшие по какой-то неясной причине и частью оголившиеся от коры, с короткими обломанными ветвями, похожими на большие рогатки. Ближе к хутору пустырь переходил в обширный участок, занятый бахчой с поспевающими арбузами. Участок не был огорожен, но со стороны пустыря, как бы обозначая границу, торчали из земли ржавые обрезки труб и толстой рифленой арматуры. Они были натыканы так густо, с таким садистским старанием, словно хозяин бахчи готовился по меньшей мере к отражению кавалерийской атаки.
Пейзаж, по-видимому, вполне соответствовал характеру местных жителей. Едва команда обосновалась на пустыре, как из хутора начали являться делегаты. То и дело выходили к бахче хмурые небритые мужчины, с сонной враждебностью смотрели на археологов и молча возвращались назад. Но, уходя, многозначительно оглядывались, давая понять, что им не нравится присутствие чужаков.
Этим дело не ограничилось. В полдень, когда команда расположилась на обед, из хутора примчалась и резко затормозила на некотором отдалении красная разбитая «девятка». Из нее вышли четверо парней, совсем еще подростков на вид, одетых брутально и неказисто, как одевалась в девяностые турская гопота, и нагло уставились на обедающих. Ухмыляясь, они что-то цедили друг другу на странном цокающем наречии, срывались на гортанный смешок. Постояв так с минуту, они сели в машину, ударили по газам и умчались вдаль по грунтовой дороге. Это уже было явной демонстрацией недружелюбия. Лица всех, кто являлся из хутора, были смуглы, и очевидно не только от загара.
– Ишь, цыганщина! – обозлился Табунщиков. – Ходют! Посматривают. Не нравимся мы им!
В руке он держал бутерброд с колбасой и никак не мог подступиться к нему, хмурясь вослед умчавшейся «девятке».
– Да разве в том дело, что цыгане? – примирительно, как всегда, заметил Володя. – Хорошие люди в любой нации есть.
– Я-то, может, с тобой и согласный, Володька, – брюзгливо ответил Табунщиков и нервно цапнул бутерброд. – Перед Марксом все нации равны. Да только от них шовинизмом припахивает похлеще, чем от меня. Цыганским. Великодержавным!
– И заметь, не спрашивают, кто мы, откуда, – поддакнул Юра. – Что-то у них здесь нечисто, как пить дать. Нелегалы, наверно.
– Я тебе больше скажу! – сказал Табунщиков, свирепо жуя. – Землю втихую к рукам прибирают. Чуют – ослабела Расеюшка! Заранее делят, стервятники.
У хутора Зундов, обычного с виду скопления домишек, была весьма незаурядная история, как минимум в этнографическом отношении. Когда-то, в царское время, он был немецкой земледельческой колонией, название коей носил до сих пор, одной из примерно полусотни таких же, рассеянных по лицу южнорусской степи. Основали ее уже российские немцы, потомки первой волны колонистов, переселившиеся сюда с Нижней Волги. Произошло это в конце позапрошлого столетия, когда правительство предоставило им земли в только что образованной тогда Турской губернии. Жили зундовцы, как свидетельствуют архивы, умеренно зажиточно, выращивали по преимуществу табак, который с выгодой сбывали турским фабрикантам, гнали на досуге неплохой кирш, пользовавшийся немалой популярностью на местных сельскохозяйственных ярмарках, молились Богу в небольшой кирхе, построенной на средства общины и позднее дважды уничтоженной пожаром – словом, ничем особенно не отличались от своих соплеменников из других подобных же общин. Просуществовала колония почти семьдесят лет, до начала 1940-х годов, после чего немцы, успевшие к тому времени порядочно обрусеть, переселились снова, на этот раз не по своей воле и в края куда менее плодородные, а их дома и земли достались идеологически нейтральным татарам из-под Салантыря. Татары, привлеченные сюда обещанием щедрых подъемных (исполненным впоследствии лишь отчасти), тоже растили табак, украдкой молились Аллаху, о чем свидетельствуют полумесяцы на зундовском погосте, гнали на досуге обыкновеннейший самогон, который употребляли по преимуществу сами, однако что-то не заладилось и у них; вследствие разного рода экономических неурядиц хутор захирел, а вскоре после распада Союза и вовсе прекратил свое существование. Последние зундовцы переехали кто на кладбище, кто в другие, более благополучные места. До недавних пор Зундов считался необитаемым, но несколько лет назад здесь обосновались цыгане, выходцы из одной небольшой кавказской республики. Цыгане эти довольно долго прожили среди горцев, отчасти переняли их язык и обычаи и занимались нетипичным для своего племени трудом, а именно земледелием и скотоводством. Во время последней кавказской войны они покинули насиженные места и больше года бесприютно скитались, пока не набрели на заброшенный хутор в степи, едва ли не первое место, откуда их никто не пытался прогнать. Дома они кое-как подлатали и зажили так, как прежде у себя в горах, возделывая окрестные поля под картошку и бахчевые, излишки которых продавали на рынках окрестных городов. Жили поселенцы на птичьих правах, электричество провели за взятку, так что Юра не совсем ошибался, когда заподозрил в них нелегалов.
Вечером, после засыпки шурфов, Бобышев решил наведаться в хутор и пополнить запасы продуктов. Наличие в Зундове магазина подтвердил голопузый пацан, часом ранее прогнавший в ту сторону полдюжины упитанных коров.
– Может, лучше в Пышкино, а? – предложил Табунщиков, недоверчиво озираясь на хутор. – Не нравятся мне эти рожи.
– Рожи как рожи, – Бобышев пожал плечами. – До Пышкино целый час пилить. По-быстрому заскочим, и домой.
Под домом шеф подразумевал очередную лесополосу. Располагалась она недалеко от Зундова, за цепочкою трех или четырех таких же полос, пересекающих обширные картофельные поля.
Как уже было замечено выше, путь археологов пролегал доныне по наиболее глухой и бедной части Турского края. Но даже на фоне тех дряхлых, умирающих деревень, которые они видели накануне, Зундов представлял собой унылое зрелище. Занятые цыганами дома были отремонтированы чем и как попало: щели в стенах замазаны где цементом, а где и попросту глиной, окна частью остеклены, частью затянуты полиэтиленовой пленкой, прохудившиеся крыши не покрыты заново, а залатаны вразнобой кусками толя, шифера и рубероида. Кое-где поплывшие саманно-кирпичные стены держались на деревянных подпорках. Во дворах виднелись новые постройки, убогого вида конструкции, сваренные из листового железа, бог весть где найденного или украденного – то ли укрытия для скота, то ли хранилища для картошки. Проезжая часть обратилась в сложную систему ухабов. На главной улице хутора, носившей когда-то гордое имя Ильича, бегали куры – неисчислимое множество кур. Пахло пометом, навозом и прочими деревенскими радостями. Повсюду в окнах домов, мимо которых проезжал «Археобус», возникали черные настороженные глаза.
Магазин помещался в крепком кирпичном зданьице в центре поселка. Здание это, красивой фигурной кладки, принадлежало к числу немногих построек, уцелевших с немецких времен. В прошлом это был дом зажиточного колониста, приспособленный под торговлю еще переселенцами из-под Салантыря.
В полутьме за прилавком стоял немолодой широколицый цыган в мучнистого цвета рубашке и куцем коричневом пиджачке. Его черные с проседью волосы были зачесаны за уши, длинные, хрящеватые, с желтыми, как бы восковыми мочками. Лицом он слегка походил на Муслима Магомаева – тот же острый выдающийся подбородок, тот же орлиный разлет бровей; впрочем, настоящему сходству мешали бегающие, плутоватые глазки торгаша. Увидев незнакомцев, он улыбнулся, но в глазах его явственно промелькнул холодный, беспокойный огонек.
Компанию Бобышеву составили Герман и Табунщиков, остальные дожидались в машине. Шеф поздоровался, достал блокнот и стал зачитывать составленный накануне список продуктов – обычный набор из круп, картошки, консервов и тому подобного.
Несмотря на птичье положение поселенцев, живших к тому же небогато, магазин у них был вполне приличный, по крайней мере по деревенским меркам. Разделяющий его надвое прилавок был образован столом, на котором покоились старинные торговые весы с циферблатом, и современной холодильной витриной с колбасами и сырами; по ту сторону прилавка на стене висели длинные полки, уставленные всякой съестною всячиной. Справа от входа у стены помещался стеллаж с бытовой химией и хозтоварами. На его полках среди прочего можно было приметить дорогие рекламные порошки и зубные пасты – видимо, кто-то из поселян уже успел нарастить жирок, с выгодой торгуя бахчевыми.
– …И хлеба дайте. Булки, пожалуй, три, – Бобышев с сомнением поглядел на кирпичики, лежавшие на прилавке. – Он свежий?
– Хлеб только по записи.
– Не понял?
– По записи, – галантерейно повторил цыган. – Привозим только на тех, кто записался.
Руки его спокойно и ловко метали на прилавок названные продукты, меж тем как глаза продолжали внимательно изучать вошедших.
– Ага, – смирился шеф. – Тогда хлеб вычеркиваем.
Табунщиков, который уже был раздражен и искал только повод, чтобы прицепиться, тут же распушил перья.
– Позволь-ка, папаша. Это что еще за порядки?
– Порядок такой, – угодливо согласился цыган. – Поселок у нас маленький, покупателей немного. Поэтому впрок не завозим.
Табунщиков скрежетнул зубами, но сдержался и, буркнув что-то, отвернулся к ближайшей полке.
– Ого, да у вас плиточный чай есть! – удивился Герман. – Его теперь нигде не найдешь. Я, пожалуй, возьму.
Плиточный зеленый чай входил в рецепт его любимой джомбы.
– Сколько?
– Полкило дайте.
Цыган проворно надел на руку пакет, схватил из корзины несколько плиток, вывернул пакет наизнанку, бросил на весы (оказалось ровно полкило) и завязал узлом. Все это он проделал с быстротой и точностью человека, простоявшего за прилавком всю жизнь.
– А вам известно, милейший, – снова подал голос Табунщиков, – что продавать просроченные консервы возбраняется законом?
В руке он покачивал банку кильки в томатном соусе, с выцветшей красной этикеткой по ободку.
– Это, наверно, только сверху такая. Вы ниже возьмите.
– Сверху! – усмехнулся Табунщиков и грохнул банку на место. – Нет, я все-таки продолжаю не понимать! Хлеб на прилавке лежит? Лежит. Ценник имеется? Имеется. Тогда какая еще может быть запись?
– Обыкновенная. Вон, видите – список висит? Есть там ваша фамилия?
И действительно: на стене висел приколотый кнопкой лист бумаги с написанным от руки столбиком фамилий.
Табунщиков слегка опешил и даже сощурился на секунду, будто и вправду надеялся найти там себя, но тотчас опомнился и рассвирепел.
– Ты этот список знаешь, куда…
– Всё, всё, Саныч, хватит! – вмешался Бобышев и, толкая, погнал его к выходу. – Обойдемся без хлеба!
Табунщиков делано упирался, поругиваясь для проформы, но на улице сразу притих. Рядом с «Археобусом», цокая и перекидываясь смешками, стояла толпа цыган, человек восемь. Отсутствие в этой толпе женщин и маленьких детей не предвещало ничего хорошего. Публика, впрочем, собралась не самая боевая – двое жилистых стариков, четверо подростков (тех самых, из красной «девятки») и двое мужчин постарше, не слишком крепкого телосложения. И все-таки приятного в этом собрании было мало. «Археобус» они разглядывали с нагловатым удивлением, отпуская шуточки на своем языке и явно стараясь задеть оробевшего Юру. Тот сидел нахохлившись, вцепившись руками в руль, и сумрачно посматривал на цыган. В салоне из-за матрасов никого не было видно. Жеребилов дремал, вытянувшись на скамье, Володя забился куда-то в угол.
– Вот они, слетелись, орлы, – процедил Табунщиков, усмехаясь.
Пропуская их к машине, толпа нехотя расступилась. Гул и смешки при этом усилились, кто-то преувеличенно громко захохотал. Тощий долговязый пацан лет шестнадцати, с острыми выступающими ключицами и необычайно горбатым носом, демонстративно качнул колесо фургона ногой, как бы проверяя степень его упругости.
– Ты своего бобика так будешь пинать, понял? – сурово сказал Табунщиков и распахнул дверцу салона.
В проеме показались берцы дремлющего Жеребилова. Тот шумно всхрапнул и зашевелился. Юра тотчас завел мотор. Пацан, оскалившись, что-то прострекотал в ответ, но на русский переходить не стал, то ли по незнанию, то ли не желая обострять.
Круто развернувшись, «Археобус» отчалил от магазина.
– Где вас носит? – сказал Юра недовольно. – Еще бы чуток постояли, и вся бы деревня здесь собралась.
– Молока не купили? – сонно прогудел Жеребилов.
Вдруг что-то глухо ударилось в заднюю дверцу. Бух! Камень. Все разом поворотились на звук.
– Опаньки! – пробормотал Бобышев.
Звук повторился. Бац! Еще один.
– Сдай-ка назад, Юра, – со зловещим спокойствием сказал Табунщиков.
– Ничего я не сдам!
– Сдай, тебе говорю!
– Саныч, я тебя прошу, уймись, – осадил его Бобышев, впрочем, не слишком уверенно.
– Сдай, Юрок! – рявкнул Табунщиков грозно.
Юра выругался, но сдал. Гулко прожужжав трансмиссией, «Археобус» вернулся на прежнее место.
– Может, не надо, а? – промямлил Володя. – Это же дети. Из ребят кто-нибудь кинул.
– Цыц, Володька! Этих гадов нужно учить. Я старый учитель, вот я и поучу.
Скроив самую страшную из своих физиономий, Табунщиков с лязгом распахнул дверцу. Спрыгнул. Тяжко окинул взглядом стоящих.
К толпе успели присоединиться давешний продавец и какой-то очень сморщенный и жалкий с виду, но чрезвычайно бодрый старичок, который что-то клекотал, отважно потрясая палкой.
– Забыли что-то? – спросил, осклабившись, продавец.
– Кто кинул? – мрачно изрек Табунщиков.
Молчание. Сдавленные смешки в задних рядах.
Цыган было почти вдвое больше, но старики составляли, скорее, массовку, и отсутствие явного перевеса в силе, а также необычайная уверенность, которую излучал Табунщиков, заставили толпу оробеть. Этому способствовала также громоздкая фигура Жеребилова, который только сейчас уселся в полный рост и невозмутимо выглядывал из салона.
– Какая сука, спрашиваю?
– Дядя, ты ошибся, здесь таких нет! – вскинулся горбоносый пацан.
Последнее слово он произнес с сильным акцентом – «нэт», как обычно говорят в кино карикатурные кавказцы. Видимо, детство, проведенное в горах, отразилось на его произношении, или он нарочно подделывался, стараясь казаться внушительнее. Плечи пацана, и без того угловатые, по-петушиному приподнялись, в глазах заблистала недетская злоба.
Табунщиков по опыту знал, что в таких случаях самое худшее – обращаться ко всем сразу. Он еще раз обвел взглядом собрание и остановился на продавце.
– Вася, дай-ка мою лопату, – сказал он, не сводя глаз с ухмылявшегося цыгана.
Жеребилов равнодушно исполнил просьбу. Табунщиков сунул лопату под нос продавцу.
– Ну-ка попробуй. Острая?
Продавец дрогнул, хотя на губах его еще держалась елейная улыбка. Он покосился на земляков и, не получив поддержки (те окончательно стушевались), с деланым безразличием потрогал лопату.
– Острая, – подтвердил он, пожав плечами.
– Титан! Если в машину еще что-нибудь прилетит, я тебя этой лопатой побрею. Бесплатно. Усёк?
– Усёк, – капитулировал продавец.
– Вот и славно!
Закончив воспитательную беседу, Табунщиков зашвырнул лопату в салон, прыгнул следом и победоносно захлопнул дверцу.
– Смотри, дядя Саша, – с улыбкой погрозил ему Бобышев, когда «Археобус», огибая ухабы, двинулся в направлении выезда. – Как бы они нам не подгадили чем. Лагерь ведь недалеко.
– Эти? Не смеши меня, Алексеич! Эти до конца своих дней трястись будут! Да бояться, как бы Александр Саныч не приехал и задницу им не надрал. Такой уж это народ.
В зеркале заднего вида, стремительно уменьшаясь, подрагивало отражение толпы цыган. Никто не расходился, все угрюмо и неподвижно смотрели вослед «Археобусу». Со всех сторон к ним подтягивалось запоздалое подкрепление.
– Ишь, слетелись, стервятники! – ворчал Табунщиков, ерзая на сиденье. – Дербанят Расеюшку! Потрошат! Хватают жирные ломти…