Здесь нам потребуется переставить стрелки часов немного назад. За день до появления археологов – если быть точным, ровно за сутки до этой судьбоносной минуты – на высоком кирпичном заборе в центре Чекалина сидела, свесив ноги на улицу, темненькая, черноглазая, неброско одетая девушка.
Она была красива, юна (старшеклассница), довольно хрупка на вид и невысокого роста: таких еще называют миниатюрными. Глаза ее зорко всматривались в улицу, округлые, жесткие, чуть тронутые загаром ноздри хищно раздувались в предвкушении какой-то важной и, по всей видимости, чем-то опасной встречи. Близился час заката, громоздкое августовское солнце ярко освещало все вокруг, извлекая из предметов длинные, прихотливые и чрезвычайно контрастные тени. Мимо по улице то и дело проходили коты, в основном почему-то рыжие, и с удивлением поглядывали на человека, вторгшегося в ту область, которую они по праву считали своей. Воздух был плотный, густо насыщенный испарениями, пахло дикими злаками и чуть-чуть изабеллой, крупные, фиолетово-серые грозди которой свисали здесь с каждой второй ограды.
Пс! – говорит автор читателю. Присмотритесь внимательнее! Это не просто красивая местная девушка, сидящая на заборе, это наша героиня. Мы вводим ее сравнительно поздно для такого большого романа. Обычно автор сразу расставляет фигуры и объясняет читателю: это слон, а это ладья, они ходят так и вот так, а уже потом начинает партию, выдвигая вперед боевые порядки. Мы же невольно нарушаем устоявшиеся традиции: герои давно уже в деле, партия наполовину сыграна, а вот героиня несколько припозднилась. Что ж, будем считать, что все это время она формировалась где-то в пространстве и вот, наконец, вылупилась здесь, на обшарпанном кирпичном заборе, готовая, однако, самым решительным образом ворваться в сюжет.
Девушку зовут Маша, она дочь директора, теперь уже бывшего, Чекалинского исторического заповедника (а с ним и музея, закрывшегося в позапрошлом году). Это она время от времени подметает улицы городища. В середине июля, в тот самый день, когда «Археобус» выехал из Турска, Маше исполнилось шестнадцать лет.
Подойдем же поближе, пока она, ничего не подозревая, посиживает на заборе. Смелее, смелее! Ее мысли сейчас заняты другим, и нас она, скорее всего, не заметит.
Итак, с чего бы начать? Пожалуй, наиболее подходящим будет направление снизу вверх, сообразно с тем маршрутом, которого обычно придерживается мужчина, впервые разглядывая женщину.
Обута Маша в синие тряпичные кеды на босу ногу, зашнурованные туго, до скрипа, для пущего удобства – на тот случай, если придется бежать (а бегать ей приходится часто). Шнурки, давно уже не белые, с той же целью тщательно заправлены внутрь, так что вся машина стопа представляет собой как бы литой снаряд, удобный как для бега, так и для удара противнику в уязвимое место.
Медовые от загара голени и коленные чашечки – все в ссадинах и синяках, как у подростка, что, впрочем, лишь подчеркивает их красоту.
Рваные джинсовые шорты – чуть ниже того предела, за которым начинается вульгарность. Здесь мы задерживаться не станем, скажем лишь, что сложена Маша исключительно хорошо.
Гм, так-так… Ага, вот – костяшки пальцев! Они темные и чуть шершавые, из чего можно заключить, что иногда ей случается пускать в дело кулаки. Ногти неопрятные, обкусанные, со следами давным-давно ободранного бесцветного лака. На правом безымянном пальце – простое колечко-хамелеон (цвет изжелта-серый, что означает легкую тревожность).
Все это походило бы на портрет форменной хулиганки, если бы не умное, ярко освещенное внутренним светом лицо. Перед нами не просто директорская дочка. Маша – отпрыск единственного на весь Чекалин интеллигентного семейства, и свет духа, взращенного на классической литературе, явственно пробивается сквозь хулиганское обличье. Глаза у нее черные, острые, волевые («злющие», как мог бы подумать иной поверхностный наблюдатель), но полные мысли и гордые сознанием этой мысли в себе. Густые темно-русые волосы собраны в боевой пучок, но перехвачены заколкой-бабочкой, сообщающей образу Маши что-то трогательно-наивное. Губы воинственно сжаты, но при случае (мы знаем это) складываются в кроткую и доверчивую улыбку.
Маша возвышается на заборе как воплощенная месть или угроза и одновременно – как откровение, как дар, как обещание самого необыкновенного счастья. Кому же предназначается этот дар? Жеребилов? Этот, во-первых, слишком стар, а во-вторых, женат, да и к тому же человек высоких моральных принципов, какие уж тут юные красотки. Табунщиков не рассматривается. Володя? Уже теплее, но у него, кажется, уже имеется зазноба, да и характера он слишком мягкого для боевой и порывистой Маши. Бобышев тоже женат и тоже верен жене, как иерей, и скорлупа его верности, насколько нам известно, непробиваема. Юру интересуют исключительно вертолеты. Герман… (Луч невидимого прожектора выхватывает в салоне «Археобуса» его скучающее лицо.) Неужели ты?
Забор, на котором сидела Маша, окружал территорию маслобойного завода, уже помянутого нами выше. Улица, тянувшаяся вдоль забора, принадлежала к числу прогулочных – то есть тех двух или трех чекалинских улиц, где лежал относительно целый асфальт и где жители, за неимением лучшего, обычно гуляли по вечерам. Всякий, кто хотел увидеть своего знакомого, вышедшего подышать свежим воздухом, мог рассчитывать встретить его здесь. Маша выбрала это место не случайно. Она поджидала здесь своих врагинь, Сашу, Дашу и Наташу, трех отпетых местных девиц, которых она частенько, с немалым риском для себя, задирала. До недавнего времени Маша училась с ними в одной школе и была связана с этой троицей узами долгой, непримиримой и оттого почти любовной вражды. Про себя она звала их валькириями. Вечер был субботний, солнечный, и Маша была почти уверена, что скоро валькирии, как всегда ярко наштукатуренные, в самых своих цветастых и безвкусных тряпках, выйдут на променад.
В наше время принадлежность к интеллигентной семье дает вам некоторые очень немногие и, увы, в основном символические, но все же приятные и полезные преимущества. Тут вам и раннее приобщение к высокой культуре, и образцово правильная литературная речь, и даже (если семья уж очень интеллигентная) знание иностранных языков. Но это же сулит вам некоторые издержки, которые будут тем заметнее, если вам выпало родиться в глухом южнорусском местечке, где к детям из образованных семей относятся с такой же глухой враждебностью. Особенно – к дочерям музейных директоров. Тем более – к гордым задиристым дочерям, которые бросаются в драку при малейшем выпаде в адрес своей семьи. А Маша сочетала в себе все эти качества, то есть была гордой, умной, задиристой директорской дочкой, этаким экзотическим махаоном, родившимся, себе на беду, среди скромных и незатейливых капустниц.
В школе Маша постоянно ощущала себя этакой вольфрамовой нитью, через которую проходило мощное напряжение коллективной ненависти. Особенно ее невзлюбили девочки. Будь она хоть трижды директорской дочкой, но при этом тихой и глупенькой дурнушкой, ее, скорее всего, пошпыняли бы для порядка и приняли бы в свои ряды. Но вина Маши состояла в том, что при всех своих прочих достоинствах она посмела быть еще и красивой. В деревне такие вещи караются беспощадно. Не раз какая-нибудь притворно удивленная Марь-Иванна, выходя в коридор, видела, как Маша, с дрожащей окровавленной губкой, выставив вперед кулачок, отступала от стайки шипящих исцарапанных девиц. Случалось Маше расквашивать носы и чересчур рукастым одноклассникам (в них, впрочем, ее красота вызывала несколько иные чувства). Надо признать, иногда она сама лезла на рожон, без нужды задирая тех, кого следовало молча обходить стороной. Так продолжалось до тех пор, пока в девятом классе Маша не перевелась в школу в соседнем Софьино, где до директорства ее отца никому не было дела. Бывшие недруги утратили к ней интерес и теперь, встречая ее на улице, лишь ухмылялись, предпочитая не связываться с «директоршей». Все, кроме Саши, Даши и Наташи, главных чекалинских хулиганок. Те и в школе донимали ее больше остальных, и сейчас своего хищного аппетита не потеряли. Ее встречи с валькириями редко обходились без стычки, а иногда и настоящей драки, с визгом, мокрыми шлепками оплеух и отборной девичьей матерщиной.
Долгое время Маша робела перед ними, но потом решила, что дочь конунга не может бояться безродных простолюдинок. Понемногу она осмелела и сама стала донимать обидчиц, подстерегая их на улицах Чекалина. То снежками их забросает, устроив засаду на крыше заброшенного дома, то выстрелит из рогатки репейником в волосы, то, притаившись за углом, выпустит перед ними мышь, специально для того пойманную на раскопе, а потом хохоча наблюдает, как троица с визгом пускается наутек. Но любимое было все-таки – поймать в треугольный просвет рогатки пухленький силуэт валькирии и с оттяжкой отпустить резинку. Рогатки у нее было две, обе отцовские. Тот, хотя и был человеком умственного труда, да к тому же в возрасте, мастерил их весьма искусно и сам же, не зная, для чего пригодится это умение, учил дочку стрелять. Первая, классическая, с широким кожетком, лучше всего подходила для стрельбы галькой и металлическими шариками и была настолько тугой, что камень, выпущенный из нее, с двадцати шагов вдребезги разбивал бутылку из-под шампанского. Ею Маша пользовалась редко, боясь покалечить своих врагинь. Вторая, машина любимица, была приспособлена под проволочные скобки. Скобки были крошечные и невесомые, но при должном усилии и меткости надолго оставляли на коже маленькие кровавые отметины. С каким наслаждением, бывало, Маша отпечатывала свои «автографы» на голых ляжках валькирий, вынуждая их носить, вместо коротких шлюховатых юбчонок, длинные, скучные, пуританские джинсы! Валькирии старались не оставаться в долгу, но угнаться за легконогой Машей было трудновато. К тому же Саша и Даша курили и, судя по фигурам, злоупотребляли мамиными пышками, а более резвая Наташа одна преследовать «директоршу» опасалась. На руины же, где Маша проводила почти все свободное время, они соваться не отваживались. Во-первых, там она знала буквально каждый камень и легко могла уйти от погони, преследуя же ее, ничего не стоило расшибиться, свалившись куда-нибудь в подвал. А во-вторых, про крепость эту с некоторых пор поползли по Чекалину нехорошие слухи. В слухах этих не было ничего особенного, так, обыкновенная деревенская мистика, но только чекалинские мужики, любившие иногда распить на руинах бутылочку, вдали от сварливых жен, вдруг почему-то перестали туда ходить. Валькирии же, при всей своей наружной храбрости, чертовщины боялись еще больше, чем укусов машиной рогатки.
Так Маша из жертвы сама превратилась в агрессора и, будучи мстительной по натуре, пользовалась всякой удобной возможностью, чтобы отплатить троице за былые обиды.
Но – тш! Вот валькирии наконец приближаются, и лицо Маши из воинственного принимает самое непринужденное и насмешливое выражение. Отойдем же в сторону! Не будем вмешиваться в естественный порядок вещей…
Из-за поворота выплыли три длинные головастые тени и, покачиваясь, двинулись к тому месту, где их поджидала Маша. Следом показались их хозяйки, расфуфыренные, надменные и неторопливые. Впереди шествовала Даша, капитанша валькирий, крупная, рослая девица с пышными соломенно-желтыми (окрашенными) волосами, собранными на затылке в короткий хвосток. Была она не то чтобы полна, но мощные бедра слишком уж выразительно распирали черную кожаную юбку, не очень короткую, но вызывающую, как и все в дашиной одежде (тут – глубокий вырез, там – непристойная надпись по-английски). Саша, стервозного вида блондинка в безвкусной маечке и бриджах, была пониже ростом и в меру пухленькая, что даже и красило бы ее, если бы не мерзкое беличье личико. Стройнее всех была Наташа, тихоня, брюнетка и вылитый ангелочек: ее блузка и джинсы пришлись бы впору десятилетнему ребенку. Девушки возвращались издалека. Как почти и всегда в это время, они ходили на трассу, где недавно открылась фирменная заправка широко известной на юге нефтяной компании. При заправке имелся небольшой кафетерий и такой же крошечный супермаркет, единственный в радиусе пятидесяти километров. Девицы часами ошивались внутри, выбирая себе какую-нибудь мелочевку вроде заколочек и жевачек, а заодно стреляя глазками в проезжающих. Там они надеялись подцепить если не мужей, то, по крайней мере, состоятельных покровителей, которые со временем трансформируются в мужей, то есть в поставщиков всевозможных благ и чувственных наслаждений. Для валькирий прогулка к заправке была сродни выходу в свет.
– Привет, шлюхи! – весело крикнула Маша. – Ну как сегодня охота? Много наблядовали?
У нас очень целомудренный роман, но из песни слов не выкинешь: увы, Маше случается употреблять и более забористые словечки. Тут невольный каламбур, ибо произносит их она в основном с заборов (и преимущественно по адресу валькирий).
– Да уж побольше, чем ты! – огрызнулась Саша.
– Привет, моя красавица! – ласково ответила Даша. – А ты как? Не скучаешь?
– Как не скучать! Конечно скучаю. Думаю, где эти поблядушки запропастились? Где шлюшенции? А они вон где! Легки на помине. С охоты возвращаются, блудни! С боевого дежурства!
– Ох, горюшко ты мое луковое, – подперев щеку рукой, запричитала Даша. – Пошто на нас осерчала? Аль обидели мы тебя чем, золотце?
Даша была превосходной актрисой. В школьных спектаклях ей доверяли самые сложные роли, особенно трагические, и по нескольку раз в году чувствительные Марь-Иванны, которые Дашу терпеть не могли за хулиганские выходки, проливали горючие слезы над ее бесприданницей и Джульеттой. Директор, старый блудодей, даже обещал «Дашеньку, красавицу нашу» пристроить в Турское театральное училище, где у него якобы имелись связи (да не простые, а с такими же потными руками, как у него, алчными до юной девичьей плоти, ныряющими под юбки, хватающими горячее, молодое – влиятельные, в общем, связи). Даша пока раздумывала над этим.
– Ты, Машка, сама ли не такая? – съехидничала Саша. – Вон, посреди улицы расселась, ногами светишь! Только ценник повесить.
– И правда, Машутка! – медленно подступаясь, продолжала ворковать Даша. – Чего ты там сидишь? Спустилась бы, поговорила со старыми подругами. Чего как неродная?
– Об чём мне с вами, со шлюхами, говорить? О погоде, что ли?
– Ну чего заладила! Других слов, что ли, не знаешь? – снова окрысилась Саша. – Это твоя мать шлюха! Что, не так, скажешь? Да тут за каждым забором есть кто-нибудь, с кем она спала или скоро переспит! Может, и за этим!
Увы, в этих жестоких словах была доля истины. Недавно в машиной семье произошли некоторые драматические события, связанные с уже упомянутым выше приездом в Чекалин польских студентов. Машу намеки на мать ужасно задевали, но она старалась не подавать виду.
– Ну-ну, Сашенька, зачем ты так? – притворно вступилась Даша. – Не шлюха, а современная женщина. Без предрассудков.
– Вот и она тоже скоро станет… – Саша прыснула. – Современной!
– Да уж вы-то! Современнее некуда! – парировала Маша.
Из всей троицы Саша была самая некрасивая (что усиленно компенсировалось обилием косметики) и потому самая раздражительная. Самой хорошенькой была Наташа. Она же казалась и самой доброй, так что, увидев ее впервые, нельзя было не задаться вопросом, как она затесалась в такую компанию. Маша иногда любовалась ею. По ее представлению, именно так должна была выглядеть Наташа Ростова: чернявая, остроглазая, с округлым, наивным, почти детским личиком и вечной полуулыбкой, в которую сами собою складывались ее припухлые губки. Маша когда-то хотела дружить с ней, но не сложилось: Наташа в ту пору уже подпала под мощное влияние Даши, самой циничной и жестокой валькирии, виновницы всех самых гнусных школьных сплетен и склок, всех девичьих пьянок, коллективных прогулов и прочих шалостей, о которых здесь лучше умолчать. Впрочем, несмотря на кажущуюся доброту Наташи, коготки у нее были, пожалуй, даже поострее дашиных, так что ни на какую пощаду с этой стороны Маша не рассчитывала.
Даша меж тем плавно, по-кошачьи, придвинулась к забору.
– Ну иди, Машка. Иди, поцелую! – сказала она, распутно улыбаясь. – Ты ведь у нас красавица хоть куда. И все при тебе. Эх, была бы я мужиком, я всю тебя исцеловала бы!
– Ох и шлюхи, – Маша покачала головой. – Ох и шлюхатые же вы шлюхи.
Она ждала минуты, чтобы достать припрятанную рогатку, но медлила, упиваясь беспомощностью валькирий. Однако в этот раз она несколько переоценила свое превосходство. Дальнейшее можно представить в виде следующей сценки.
Даша. А что, девочки? Правда, Машка у нас красавица?
Саша и Наташа (хором). Правда! Правда!
Даша. Правда, зря она себя страшненькой считает?
Саша и Наташа (хором). Конечно зря!
Даша. Правда, расцеловали бы ее?
Саша и Наташа (хором). Еще как расцеловали бы! Машка у нас – огонь!
Маша презрительно усмехалась, сложив руки на груди, но бдительность ее уже была усыплена. Выждав момент, Даша пружиной бросилась вперед и схватила ее за ногу. Когти ее вцепились в самый край машиного кеда – та сидела слишком высоко, но этого было достаточно, чтобы Маша потеряла равновесие и полетела вниз, прямо в хищные объятия валькирий.
Под забором тут же неистово закружился рычащий и мяукающий вихрь…