1

Чуточку света, пожалуйста.

За сценой включается двигатель, и облака, повинуясь скрипучему механизму, медленно расступаются. Вспыхивает яркий солнечный свет, и многочисленные чекалинские крыши – оцинкованные, шиферные, черепичные – принимаются усиленно отражать его обратно в пространство. Оживают палисадники и дворы, прыщет золотом речка, приунывшие куры, потряхивая гребешками, начинают усердно клевать рассыпанное зерно. Рука машиниста опускает рычаг, и облака, очистив небо за рекой, застывают, подобно двум крылам огромного театрального занавеса.

Да, вот так. Достаточно.

Итак, перед нами Чекалин, хутор, лежащий недалеко от северной оконечности того маршрута, по которому команда, подвергаясь различным опасностям, следует с начала августа. Здесь нашим героям предстоит провести ближайшие несколько недель. Здесь же – объявим это заранее – с ними должны приключиться многие важные и даже знаменательные события, и потому нелишним будет рассказать об этом месте подробнее.

Располагается Чекалин в стороне от оживленных дорог, в холмистой местности, несколько приподнятой над той относительно плоской равниной, по которой команда следовала доныне. К северу и северо-востоку от Чекалина холмы эти плавно повышаются и переходят, наконец, в извилистые отроги Салтовского кряжа, невысокой гряды, уже не раз упомянутой на страницах нашего романа. Кряж является важным естественным рубежом: за его зелеными сопками начинается обширный участок дикой степи, совершенно пустынной, за исключением нескольких разбросанных там и сям крошечных калмыцких деревушек. Простирается эта пустошь далеко на восток, до границы самой Калмыкии, сходной с нею как в отношении рельефа, преимущественно пологого, так и в отношении малой плотности населения. Строго говоря, именно там, за грядой, начинается Великая степь, которая тянется, уже без всякого перерыва, почти до Тихого океана.

Чекалин – место, почти никому не известное за пределами этой части Турского края, о нем ничего не сказано в учебниках истории и географии, а равно и во всяких других, за исключением разве что краеведческого, названия этого не найти на страницах изданий для туристов. А между тем место это совершенно особенное: ведь именно здесь, у южных склонов Салтовского кряжа, некогда проходила граница античной ойкумены. Понтийские греки, которые с глубокой древности осваивали приазовские степи, в своем продвижении на север добрались не дальше этой черты, о чем свидетельствуют результаты многочисленных раскопок. Дальше, по представлению греков (на то указывает Страбон), начиналась страна гипербореев, легендарное царство бессмертия и вечной юности. Некоторые ученые связывают Салтовский кряж с Рифейскими горами, за которыми, по свидетельству древних, лежала эта мифическая страна.

Такой же северной границей кряж являлся и для хазар, пришедших сюда столетия спустя. Позднее их владения распространились еще дальше, на земли венгров, кочевавших тогда в Среднем течении Дона, но закрепиться там надолго хазары не смогли, и потому можно утверждать, что где-то здесь, в окрестностях Чекалина, заканчивался и тюркский мир – во всяком случае, относительно просвещенная его часть. Кроме того, со второй половины девятого века кряж служил для хазар естественной защитой от русов, нордических варваров, весьма скоро превратившихся из данников кагана в самых опасных его врагов. Должно быть, в позднейшую пору хазары со страхом поглядывали на кряж: ведь именно оттуда могли однажды спуститься, сверкая серебром шлемов и кольчуг, грозные славянские полчища.

Сам Чекалин появился уже в новое время, в середине семнадцатого столетия. Основали его казаки, изгнавшие отсюда османских турок, тогдашних хозяев северного Приазовья. Чекалин стал одним из первых русских форпостов на этой земле, со всеми особенностями, свойственными таким пограничным селениям. Его первые жители не столько сеяли, сколько воевали, и всякий, кто строил здесь дом, не слишком заботился о долговечности постройки, ибо сам постоянно жил в страхе изгнания. В угрозах не было недостатка: кроме турок, которые долго не оставляли попыток вернуть утраченное, вокруг носились орды кочевников-ногайцев, также считавших эту землю своей. Однако позднее, после оттеснения турок, а затем и ногайцев на юг, Чекалин утратил свое военное значение и стал, наконец, тем, чем является и поныне – типичным южнорусским хутором, утопающим в зарослях плюща, хмеля и винограда, одним из множества таких же хуторов, рассеянных по турской степи.

Чекалин обширен, но умеренно населен: ко времени описываемых событий в нем проживало немногим менее тысячи человек. Основу местной экономики составляет производство масличных культур, преимущественно сои и подсолнечника. В советское время здесь даже действовал небольшой маслобойный заводик, от которого ныне сохранились, в виде памятника эпохе, угрюмые ветшающие корпуса. Из мест, достойных упоминания, имеется также церковь Рождества Богородицы, конца девятнадцатого века, красивая, оригинальной архитектуры, в которой причудливо сочетаются византийские и древнерусские элементы. Возвышается она на холме, в старинной части хутора, называемой Верхним Чекалином. В колхозные годы церковь использовалась в качестве склада и была вновь открыта лишь несколько лет назад: внутри и поныне лепятся по стенам шаткие строительные леса. Здешний попик, отец Михаил, машет кадилом с вечной оглядкой на потолок, с которого нет-нет да срывается что-нибудь тяжелое.

Однако настоящую славу этого места составляет отнюдь не заводик и даже не церковь. Главным его достоянием являются руины хазарской крепости, получившие название Чекалинского городища. Крепость эта, согласно новейшим данным, появилась при первых царях из династии Буланидов и просуществовала до середины десятого века, т. е. до самой гибели каганата. Располагается городище на берегу мелководной речки Десницы, берущей свое начало на склонах Салтовского кряжа, и почти вплотную примыкает к северо-западной окраине Чекалина. О существовании здесь древних развалин было известно еще в казачьи времена. Уже первые поселенцы, копая землю под фундаменты и выгребные ямы, натыкались на остатки каменных стен, которые они разбирали и использовали для собственных нужд. В 1864 году местный старшина Панасюк сообщал в письме атаману о некой «алебастровой бабе», которую жители вырыли на берегу Десницы, да там же и разбили на куски (видимо, от испуга). Благо, казаки оказались не слишком усердными археологами, да и селились, большей частью, в стороне от городища. По-настоящему крепость открыли уже в советское время. Однажды, в конце пятидесятых, сюда приехали разведчики, такие же, как наша команда, заложили у реки несколько шурфов и убедились в истинности казачьих преданий, которые давно уже достигали слуха турских историков.

Важной особенностью крепости является нетипичная жилая застройка. Обычно хазарские города состояли из оборонительных стен и нескольких каменных зданий, принадлежавших наместнику и духовенству, простое же население, как правило, временное (большую часть года хазары кочевали), проживало в юртах или землянках. Чекалинское же городище целиком выстроено из камня. Объяснения тому даются самые различные. Так, одни ученые допускают, что основу населения крепости составляло какое-то другое, более развитое племя, покоренное хазарами и усвоившее их культуру. Другие считают, что крепость могла быть позднейшей ставкой бека (царя-заместителя), а с ним и части хазарской знати, предпочитавшей, в подражание царю, селиться в каменных жилищах. Такое мнение высказывал, в частности, академик Крашенников, руководивший в 60-е годы масштабными раскопками городища. Последний также предполагал, что крепость, с ее «каменными юртами», может свидетельствовать об окончательном переходе хазар (вернее, некоторой их части) к оседлому образу жизни – переходе, который наметился еще в девятом столетии.

Сохранилось от крепости не так чтобы очень много. Всякий, кто видит ее впервые, обычно бывает разочарован. Главным образом это каменные подвалы домов, просторные и глубокие (рассчитанные, очевидно, на хранение значительных съестных припасов – на случай возможной осады), остатки крепостных стен, отдельные цоколи, пороги и замощенные дворы усадеб. Часть городища, примерно одна пятая, не раскопана по сей день. До последнего времени раскопки периодически возобновлялись, преимущественно силами Турского университета. Дело это небыстрое – поди очисти каждый камень сапожным ножиком да мягкой малярной кистью, да составь об этом многотомный отчет с приложением фотографий, рисунков и чертежей. Копали здесь, по приглашению турских коллег, и зарубежные археологи. Так, некоторое время назад в Чекалин каждый год приезжали польские студенты-историки из Ягеллонского университета. В новооткрытой части городища имеется даже особый участок, именуемый с той поры польским раскопом: несколько подвалов, ровик неизвестного назначения, бесформенная куча камней, определенная ягеллонцами как «культо́ве мисце» (место отправления религиозного культа). С этими поляками, между прочим, связана одна известная на весь Чекалин щекотливая история, амурного толка, о которой мы непременно расскажем в своем месте.

Существовал при крепости и музей, небольшой, но вполне приличный, даже и по городским меркам. Собственно, официально музеем является вся территория городища. Давно, еще в девяностые годы, здесь был учрежден исторический заповедник: руины обнесли оградой, на трассе установили фанерный щит с указующей стрелкой и надписью самого помпезного содержания. Путнику она обещала «тайны хазарских царей», «развалины храмов, дворцов и караван-сараев» и прочие завлекательные нелепости. Большие пестрые буквищи делали свое дело: иной доверчивый буржуа, везущий семейство на отдых (сварливая жена, крикливые дети), нет-нет да сворачивал на разбитую чекалинскую дорогу. Сейчас этот щит бесславно лежит во прахе, поваленный ветрами, выгоревший почти добела, гулко попираемый ногами пасущихся коров. Года полтора-два тому назад, после очередного приезда поляков, музей был закрыт на неопределенный срок; тогда же остановились и раскопки. Поляки здесь совершенно ни при чем: виной тому было, как почти всегда в таких случаях, прекращение финансирования. Экспонаты вывезли в Турск, на воротах повесили замок. С закрытием музея пресекся и небольшой ручеек туристов, который находчивому руководству заповедника удалось привлечь сюда, а затем и поддерживать в течение нескольких десятилетий. С исчезновением же ручейка Чекалин снова стал тем, чем был на заре своего существования – окраиной, захолустьем, забытой всеми, кроме, пожалуй, Бога, обочиной цивилизации. И Чекалин это, похоже, вполне устраивает.

2

Страшно отчего-то довольный своим выбором, Бобышев решил провести для товарищей небольшую экскурсию и велел Юре сперва объехать городище, а уже потом поворачивать к дому. «Археобус», натужно гудя, взбирался вверх по крутой чекалинской улице. После топкой низины здесь, на возвышенности, где стояла крепость, было на удивление сухо, даже немного пыльно, несмотря на давешние дожди. Под колесами захрустели мелкие камешки.

– Местные, пока заповедник не появился, городище втихую по камушку разбирали, – рассказывал Бобышев, грузно, как кегля, качаясь на переднем сидении. – У многих дома песчаником облицованы, пластушкой – точь-в-точь таким же, как в крепости! Я, пока место выбирали, чуть не обалдел: у кого беседка из него же, у кого сарай… Дорожки во дворах битой хазарской керамикой вымощены – мрак! Здесь ее, правда, как грязи. Идешь по тропинке – желтеет что-то под кустом, ковырнул – керамика. Возле крепости ведь еще что-то вроде посада было, и довольно приличного – так вот, весь этот посад, считай, под Чекалином и лежит. Местные говорят, керамику, которую в огородах у себя находят, раньше пытались туристам продавать, вместо сувениров – такой здесь ушлый народ…

– Где он не ушлый, – вставил Юра, круто поворачивая руль.

За высоким, в два человеческих роста, металлическим забором показались руины. Вид их был более чем зауряден. На широкой террасе у реки, пустынной и плоской, лишь кое-где по краю отороченной зеленью деревьев, над землей незначительно возвышались скопления камней, в которых только самое прихотливое воображение могло угадать остатки человеческих жилищ. Различимы были цоколи домов, подвалы и замощенные пространства между ними, настолько узкие, что язык не поворачивался назвать их улицами. О том, что это собрание камней было когда-то крепостью, свидетельствовали только фрагменты городских стен, сложенных из крупного светлого булыжника, и окружающий их глубокий оборонительный ров, когда-то, очевидно, соединявшийся с рекой. Стены, впрочем, тоже были невысоки: почти везде их можно было перешагнуть. Все, кроме Бобышева и Германа, смотрели в окно без малейшего энтузиазма. Жеребилов так и вовсе разочарованно хмыкнул. Кое-где в заборе зияли огромные дыры. Целые секции были кем-то заботливо сняты, и, судя по всему, довольно давно – свободные участки успели зарасти травой.

– …С тех пор как музей закрылся, надзора никакого нет, – продолжал рассказывать шеф. – Забор потихоньку на металл срезают, а там, глядишь, и до камушка снова доберутся. Правда, у них теперь другая забота: клад хазарский искать. Прямо помешались! Мне тут за полчаса трое человек про него успели рассказать. Да ведь как: рассказывают, а сами же на меня косятся – не буду я, мол, претендовать? Вера Богдановна, хозяйка наша, говорит, в Чекалине этот клад только ленивый не ищет. Придумал кто-то басню, и пошло-поехало.

Скоро его слова получили наглядное подтверждение. Минуту спустя за поворотом ограды заповедника, вокруг которого Юра медленно вел машину, выросли двое мужиков с лопатами в руках. Они копали землю в двух шагах от ограды, со стороны улицы, на незначительном расстоянии друг от друга. Начали они, по всей видимости, недавно: отвалы были еще не очень велики. Отдельно лежали толстые ломти дерна с торчащей из них высокой травой. Мужики были сосредоточены и хмуры – такими обычно бывают лица людей, страдающих с похмелюги. Завидев «Археобус», они остановились, угрюмо проводили его глазами и с самым серьезным видом продолжили свою работу.

– О! Пожалуйста, – указал на них Бобышев. – Тоже, наверно, золото ищут.

– Вот куда сила народная уходит! – каркнул Табунщиков. – В копание никому не нужных ям!

Ресницы его были склеены подсохшей грязью, и о том, что другие видели в окно, он судил в основном по рассказу шефа.

– А то мы не тем же занимаемся, – усмехнулся Жеребилов.

– Смотрите, привидение! – воскликнул Герман.

Все повернулись на его голос и увидели вдали, на раскопе, одинокую фигуру в черном, обращенную спиною к дороге; прежде ее закрывали растущие вдоль забора кусты. Фигура была облачена в странный, как будто маскарадный костюм, а именно в подобие монашеской накидки до пят, с высоким остроконечным капюшоном. Герман нашел подходящее слово: в такие часто бывают одеты киношные привидения.

– Не привидение, а просто какая-то баба в плаще, – прозаично заметил Юра.

Действительно, силуэт был как будто женский. Опустив голову, странная особа в накидке совершала короткие вращательные движения всем телом и так медленно двигалась вдоль замощенной улочки, поднимая вокруг себя облако пыли.

– Что это она?.. – удивился Герман. – Руины подметает?

Услышав гул двигателя, «привидение» оглянулось и бросило на машину быстрый равнодушный взгляд. Под капюшоном мелькнули темная прядь и юное личико – как показалось Герману, симпатичное. В руках девушка держала метлу на длинной деревянной рукоятке.

– Ну и завез ты нас, Алексеич, – проворчал Табунщиков. – Здесь же одни сумасшедшие!

Обогнув городище, «Археобус» свернул в узкий ухабистый переулок.

«Сумасшедшие и привидения, – подумал Герман и приятно поежился. – По-моему, то, что нужно».