Тем временем мельник Лавде с нетерпением ждал прибытия жениха и невесты, десятки раз выходил за ворота и часов около пяти увидал на краю холма, там, где белая от солнца дорога сливалась с синевой неба, две крошечные, величиной с зернышки тмина, точки. Затем Боб и его нареченная обрели верхнюю часть туловища, после чего появилась и двуколка, и, наконец, на пыльной дороге стал слышен глухой стук колес. Будущее – в той мере, в какой старик Лавде пытался в него заглянуть, – представлялось ему таким: Роберт с женой будет жить в его половине дома до тех пор, пока миссис Гарленд не изъявит согласия соединиться с ним, после чего он предоставит ее жилище молодым супругам. При любых обстоятельствах мельник хотел оказать подобающий прием женщине, на которую пал выбор его сына, и поспешил встретить двуколку, когда она подкатила к дому.

– Какой очаровательный у вас здесь уголок! – произнесла мисс Джонсон, когда мельник принимал ее из рук капитана. – Настоящая запруда, и настоящее мельничное колесо, и настоящие деревенские куры, и все-все!

– Да, это в общем-то все настоящее, – сказал мельник, поглядев на запруду без излишней чувствительности, – и вы повторите это еще не раз, когда станете здесь хозяюшкой и повозитесь разок с уборкой и чисткой мебели.

При этих словах мисс Джонсон скромно потупила взор, и стояла так до тех пор, пока Энн, только что возвратившаяся из церкви и не знавшая о ее приезде, не появилась с молитвенником в руках из-за угла дома. Боб обернулся, увидел ее и улыбнулся, а мисс Джонсон нахмурилась. Как долго продолжала бы она пребывать в новом состоянии, осталось неизвестным, ибо в эту минуту ее слух поразило громкое басовитое мычание, раздавшееся у нее за спиной и заставившее ее подскочить на месте, одновременно оборотившись назад.

– О боже! Что это за чудовище? – вскричала Матильда, увидав корову мельника по прозванию Вертушка. Приближался час дойки, и корова пришла поискать Дэвида, чтобы ускорить вышеозначенную операцию. – Какой страшный бык! Как он меня напугал! Я едва не лишилась чувств!

Мельник немедленно пустил в ход формулу, которой со времен Ноя пользуются все обладатели животины:

– Она вас не тронет. Пошла прочь, Вертушка! Она не опаснее мышонка, мисс.

Но так как Вертушка упорствовала в своем намерении призвать к себе Дэвида все тем же устрашающим способом, Матильда воскликнула:

– О, она забодает меня насмерть!

И глаза ее закатились, а голова откинулась назад, на плечо Боба, которое он предусмотрительно подставил, зная ее деликатную натуру и правильно оценив обстановку. Энн Гарленд стояла возле дома, не зная, повернуть ли ей обратно или подойти поближе, и тотчас ощутила прилив женской солидарности. Она проворно подбежала к плотине, намочила в воде свой носовой платочек и освежила им лоб Матильды. Но так как девушка никак не отреагировала, Боб для усиления эффекта взял у Энн платок и выжал Матильде на переносицу, так что вода побежала ручейками у нее по всему лицу.

– О, капитан Лавде, – сказала Энн. – Вы намочили ее зеленую шелковую шальку и даже хорошенький ридикюль!

– Что?.. Я так и знала! – воскликнула Матильда, открывая глаза, выпрямляясь и поспешно извлекая свой собственный носовой платок.

Удалив со щек излишнюю влагу вместе с самой незначительной частью румянца, в чем ей усердно помогала Энн, невольно захваченная всем происходящим, вопреки затаенному на дне души чувству совсем противоположного сорта, девушка оживилась.

– Ну вот и прекрасно! – сказал мельник. – Просто дама не привыкла к сельской жизни. Вы ведь не привыкли, мисс?

– Нет, не привыкла, – ответила пострадавшая. – Здесь все так странно!

Внезапно со стороны холма по поднебесью прокатилось: «Ра-та-та! Та-та-та-та! Ра-та-та!»

– О господи, господи! Опять какие-то ужасные звуки! Из сельского обихода, по-видимому? – снова подскочив на месте, осведомилась Матильда.

– Нет-нет, – весело ответил мельник. – Это трубачи моего сына Джона, драгуны, у себя в лагере вон на том холме трубят к обеду, или лошадей кормить, или смену караула, или еще какие-нибудь ихние штуки. Джон с удовольствием растолкует вам все их сигналы, когда придет с нами повидаться. Он ведь старший трубач драгунского полка, мисс, вы, может, уже слыхали?

– О да. Это брат капитана Лавде? Мой дорогой Боб говорил мне о нем.

– Если обойти дом, то с той стороны, где проживает вдова Гарленд, можно поглядеть на лагерь, – сказал мельник.

– Не мучьте ее, она устала с дороги, – добросердечно сказала миссис Гарленд, которая тоже пришла познакомиться с избранницей Боба.

Следует отметить, что все присутствующие вели себя так, словно перед ними было какое-то диковинное экзотическое растение, которому они, в своей деревенской простоте, могли нанести вред.

Матильда в сопровождении миссис Гарленд и Энн проследовала в дом, успев, однако, шепнуть Бобу на ухо:

– Не говори им, что я приехала в товарном фургоне. Хорошо, милый?

В сущности, это было совершенно излишне, так как Боб и сам решил схоронить эту тайну в своем сердце, ибо если этот способ передвижения и не был так уж необычен, то его все же едва ли можно было считать наиболее подходящим для доставки благородной дамы к ожидавшему ее жениху.

Чувствуя, что их присутствие в доме в такую минуту будет, пожалуй, лишним, мужчины отправились по своим делам: мельник пошел помочь Дэвиду отвести лошадь в конюшню, а Боб последовал за ними, оставив Матильду на попечение женщин.

Все в доме приводило мисс Джонсон в восхищение: недавно появившиеся здесь попугаи и мартышки, почерневшие балки потолка и огромный буфет со стеклянными створками, за которыми поблескивали остатки китайского сервнза, приобретенного когда-то покойной мельничихой: сахарница с двумя целыми ручками, чайные чашки без единой ручки, чайник в виде пагоды и молочник в виде пегой коровы. На светские восторги гостьи миссис Гарленд и Энн отвечали такими же светскими любезностями. Очаровательная способность мисс Джонсон частично лишаться жизни при каждом непривычном звуке, будь то лай или мычание, придавала ей ореол загадочности в их глазах. Но беседа, как это всегда бывает поначалу, текла неуверенно, словно толчками или ощупью, причем смысл часто шел в поводу у случайно подвернувшегося на язык слова подобно тому, как в произведениях некоторых второсортных поэтов идет в поводу у рифмы.

– У вас здесь, вероятно, сильные морские ветры?

– О да, сударыня, сильные. Когда ветер с моря.

– Вы любите ветреную погоду?

– Люблю. Только не в эту пору. Сейчас яблоки еще не дозрели, а от ветра будут падать.

– Яблок у вас здесь, по-моему, хоть отбавляй. Кажется, если в яблочный спас идет дождь, так в деревнях говорят, что это яблочные крестины, верно?

– Да, сударыня. Давненько я не была на крестинах! На последних, помнится, младенца назвали Георгом – в честь короля.

– Я слышала, что король все еще здесь, в вашем городе. Надеюсь, он не скоро уедет, и мне удастся его увидеть!

– Король пробудет здесь, пока хлеб в поле не начнет желтеть. Он всегда так делает.

– А желтые перчатки сейчас опять входят в моду!

– Как будто. И говорят, перчатки стали уже носить до локтя.

– Вот как? Не слыхала. Я так ушибла локоть о притолоку на прошлой неделе, когда гостила у своей тетушки, что он у меня до сих пор ноет.

Прежде чем эта захватывающая беседа успела поглотить их полностью, появились мельник и Боб. По правде говоря, миссис Гарленд считала, что мельник поставил ее в довольно затруднительное положение, заставив принимать незнакомую женщину в чужом доме, однако она видела, что иного выхода нет. В доме мельника не было ни единой женщины, кроме некоего загадочного сочетания различных полезных действий, именовавшегося поденной служанкой, кою старик Лавде время от времени брал напрокат у миссис Гарленд для соблюдения декорума уборки, а миссис Гарленд периодически брала напрокат у матери девушки. Что же касается Дэвида, выполнявшего полумужские-полуженские обязанности, то мельник с деспотичностью фараона категорически запретил ему отныне стелить постели и исполнять другие обязанности горничной, которые на время, предшествующее свадьбе, переходили к вышеозначенной девице, после чего уже жена Боба должна была взять бразды правления в свои руки.

Все, включая миссис Гарленд и Энн, уселись пить чай, и капитан Боб поместился рядом с мисс Джонсон. Энн с виду держалась очень непринужденно: ей, должно быть, удалось погасить последние искры еще тлевшего в груди чувства, грозившего было вспыхнуть вновь после возвращения Боба. Вечером, когда они опять сидели за столом, Джон, выполняя свое обещание, забежал на минутку, чтобы представиться своей будущей золовке (так это выглядело в глазах всех), в действительности же главным образом для того, чтобы перекинуться словом со своей обожаемой Энн или поймать ее улыбку. Все услышали четкие шаги драгуна под окном, и через секунду его фигура появилась в дверях. По случаю воскресенья он был в парадном мундире с галунами, в белом жилете, в белых рейтузах и в кивере с высоким плюмажем, который он тут же снял, как того требовала учтивость, а также верхняя притолока дверного проема, грозившая без всякого предупреждения погубить столь великолепный головной убор.

– А мы поджидали тебя, Джон, – сказал мельник. – И чай поэтому не убирали. Ну, иди сюда, познакомься с мисс Матильдой Джонсон… Это брат Роберта, сударыня.

– Ваш покорный слуга, сударыня, – учтиво поклонившись, произнес трубач-драгун.

В невысокой комнате с маленькими окошками сгущались сумерки, и Джон, произнося эти слова, невольно сделал шаг к мисс Джонсон, сидевшей спиной к окну. Но едва он взглянул на нее, как кивер едва не выпал у него из рук, взгляд застыл, кровь отхлынула от лица, и оно приобрело желтовато-зеленый оттенок. Молодая особа, в свою очередь вглядевшись в его черты, прошептала чуть слышно: «Это брат Роберта!» – и побледнела еще сильнее, чем драгун. Дурнота не была на сей раз притворной – мисс Джонсон и в самом деле почувствовала себя плохо.

– Мне дурно, – сказала она, с трудом приподнимаясь со стула. – Эта жара совершенно меня доконала!

Чаепитие было прервано, все вскочили, как в «Гамлете» в сцене «Мышеловки». Боб подхватил свою нареченную на руки и понес по лестнице наверх, а мельник взволнованно восклицал:

– Она жуть как устала с дороги! Я это сразу понял, когда она чуть не отдала Богу душу, оттого что замычала корова. Разве нормальную, здоровую женщину может так напугать корова?

– К тому же она, как видно, мужчин боится не меньше, чем коров, и парадный мундир Джона явно произвел на бедняжку слишком сильное впечатление, – добавила миссис Гарленд, направляясь наверх, чтобы помочь занедужившей молодой особе, болезненное состояние которой не оставляло больше сомнений.

Впрочем, в силу причудливого своенравия своей натуры мисс Джонсон так же усердно старалась теперь обратить все в шутку, как часа два назад – изобразить обморок всерьез.

Мельник и Джон стояли в растерянности посреди гостиной, которую все покинули, и Джон, поспешно обернувшись к стене, внимательно рассматривал карикатуру на Бонапарта, которую видел прежде никак не меньше ста пятидесяти раз.

– Давай-ка выпей пока что чайку, – сказал наконец мельник. – Она скоро оправится, надо полагать.

– Спасибо, мне не хочется чаю, – поспешил отказаться Джон. И ему в самом деле было не до чая – ему было в высшей степени не по себе.

В тусклом свете сумерек изумление Джона прошло незамеченным, а он, не находя выхода своему волнению, сказал, что хочет ненадолго удалиться. Он направился на кухню, но там был Дэвид; отворил дверь в кладовку, но там была служанка; заглянул в каретный сарай, но обнаружил там двух бродяг. Тогда он прошел в сад, и тут за грядкой французских бобов из груди его вырвалась самая благочестивая мольба за весь этот воскресный день:

– Боже милостивый! Что же теперь делать?

После этого он принялся стремительно шагать взад-вперед по дорожкам темного сада, не слыша журчания ручейков, такого явственного в этот тихий час, безжалостно наступая на скрипучих улиток, выползавших искать себе пропитание, и путаясь шпорами в высокой траве, отчего их колесики совсем перестали вращаться. Внезапно он услышал чьи-то шаги, и возле живой изгороди появилась фигура его брата.

– А, это ты, – сказал моряк.

– Да, это я… Вышел немного освежиться.

– Она уже совсем оправилась: я там сейчас не нужен, – вот и решил пойти в деревню навестить кое-кого из приятелей, с кем еще не успел повидаться.

Джон взял Боба за руку, но тот не понял – зачем, и был этим несколько удивлен.

– Отлично, старина – сказал Джон. – Хочешь, значит, пойти в деревню? Вернешься, вероятно, не очень поздно?

– Нет, конечно, – весело сказал Боб и отворил садовую калитку.

Джон проводил брата глазами, пока его фигура не растаяла вдали, затем повернулся и снова принялся шагать по дорожке.