Менельтор серебряной горой возвышался по-над золотистыми коровами. В свете костров, которые развели тут же, то ли огородив ярмарку, то ли отгородившись от поля, где студеная вода смывала остатки темной силы, шерсть эльфийских коров сияла. Это сияние преисполняло их чувством собственного превосходства, заставляя поглядывать на всех прочих словно бы свысока. И те, кому не повезло с шерстью и размерами, смущались.

Кроме белоснежки.

Она только фыркнула и, легким движением зада развалив хлипкую загородку, отошла в сторону, делая вид, что происходящее на краю поля ей совершенно неинтересно. Категорически даже.

А что поглядывает, так это чтобы быть в курсе дел.

– Хорошо-то как… – Александр вздохнул и Аленку сгреб, раздумывая, сколько еще осталось времени и этой свободы.

Матушка наверняка видела репортаж. Его, если верить креативщикам – забавные ребята, с придурью, – полстраны видело. А тем, кто не досмотрел, потом перескажут. Авторски.

Вот и гадай, когда матушка нагрянет к общему веселью. Если вертолет возьмет, то очень скоро. Возвращаться не то чтобы не хотелось, но… Дела и империю, в отличие от кареты, на коня не оставишь, хотя Александр и не отказался бы.

– Красиво поют. – Аленка пристроила голову на плечо. – Анна сказала, что этой ночью многие нити свяжутся. И надо будет земли дать, чтобы было где зацепиться.

– Дадим, – пообещал Сашка. – Лично прослежу, чтоб никто не обидел…

Голоса водяниц звенели ручьями, и хоровод девиц в белых платьях с длинными рукавами вился по-над землей. А от сцены летела музыка, вплетаясь в мелодию, дополняя, направляя ее. И тонкая фигурка скрипачки, освещаемая лишь языками костров, казалась вовсе неземною.

– И где это Стас птицу раскопал? – Аленка прищурилась. – Я думала, их уж и не осталось…

– Вроде человек.

– А в душе птица. Гамаюн… Они с людьми не больно-то ладят, сторонятся. Слишком чуткие. Оттого и больно бывает. Но Стас уже решил, что дом отдельно поставит. Да и у нас ее никто не обидит. И брату ее тоже, думаю, смогу помочь. Огнецветы кое-где сохранились, их только пересадить надобно…

– Пересадим.

– И ты будешь?

– Если понадобится. – Александр пожал плечами. – Вон, поле вспахал, значит, и с огнецветами справлюсь.

Скрипка и вправду пела как-то совсем уж по-человечески.

– Между прочим, мировая знаменитость, – сказал Александр, с трудом сдерживаясь, чтобы не закрыть глаза и не поддаться этой обманчиво легкой музыке.

Спина прямо зачесалась. Того и гляди выпустит крылья и улетит далеко-далеко… А нельзя. Улететь-то ерунда, а вернуться как? У него ж дела. Разбирательства.

Из того, что князь сбросил, видно, что затянутся они надолго. И не потому, что Александр выгородить кого-то хочет, нет. Скорее уж пока всю информацию разгребут. А чем дальше, тем оно сложнее будет.

Защитники подключатся, и наши, и международные. Про права вспомнят. Свободы.

Только что-то они о них не помнили, когда людей десятками изводили. И с этим тоже надо будет что-то делать. Компенсации… а за чей счет? Ладно, на компенсации можно будет имущество конфискованное пустить. Но аресты накладывать сразу и на все, а то окажется, что это не заговорщиков, а людей совершенно посторонних.

В общем, чистить эти конюшни и чистить…

Может, ну его? И вправду крылами да огнем… Небось драконы конвенций о правах не подписывали. Или…

К женским голосам присоединился мужской. И такой тягуче-бархатный, что по спине мурашки пробрали. А что поет, не понять. Что-то оперное, душевное, но гляди ж ты, вписывается в общую канву.

– Ален, а Ален… – Аленка пристроила голову на плечо. – Тут… если казни будут массовые…

– Переживем. Апокалипсис пережили. И казни тоже. Но лучше на каторгу.

– Может, и лучше, но сильного мага там попробуй удержи.

– То, что дадено, и забрать можно. – Аленка скрестила ноги. – Когда-то давно, как матушка сказывала, люди были слабы и беззащитны пред иными… живыми. А мир – полон опасностей. И тогда Творец наделил их даром, чтоб старшие дети не обидели младших.

– А младшие выросли и…

Не стало на земле иных. Хотя…

Эльфы есть. Сидят у костра вперемешку с гвардейцами, слушают, иные переговариваются, передавая из рук в руки флягу. Главное, чтоб самогон был нормальным, без конопли.

Водяницы кружатся.

Пылают костры…

– Мир идет своим путем. – Аленка жмурилась, и рыжие искры костра сплетались короной над ее головой. – А что до дара… Когда он во зло, тогда да, мир позволит и забрать. Но мне все одно глядеть надо будет. Суд судом, а душа душой. И не все черны настолько, чтоб я рискнула вмешаться.

– Поглядишь. – О такой ерунде Александр с женой спорить не станет.

И вовсе не станет.

– Там это… – рядом возник Черноморенко, – матушка ваша прибыла.

Вот и конец отпуска.

– И где?

– Так там. Она с этою… которая дама…

– Статс-дамой?

– Во-во… по душу министра. Помоги ему Господь…

Поскольку не так давно Александр министра видел – того увлек хоровод водяниц, – то к пожеланию присоединился. Министр, может, и загулял слегка, так оно от избытка впечатлений. В отпуске опять же человек давно не был. Вечно проблемы, ситуации.

Да и ничего-то такого он не делал. Так, хоровод поводил…

– Только, кажись, девицы и ее того… в смысле, в хоровод. И матушку вашу, и князя…

М-да, пожалуй, остается лишь порадоваться, что водяницам не нужна власть. Этот переворот мог бы и получиться…

– Идем? – Аленка встала и потянула за руку. – Нельзя пропускать летний хоровод…

Нельзя так нельзя…

И пальцы сами нашли чью-то руку, чуть влажноватую и пахнущую свежим ручьем. Раздался смех, снова потянулась оборвавшаяся было песня, а там закружило, застучала в висках кровь. И тональность изменилась.

Будто быстро.

Быстрее. Еще быстрее…

– Снимай, Криворученко! Снимай, мать твою…

– Юлька, – Юлиану выдернули, – хватит уже! Пошли…

Силищи у него немеряно, хотя за руку держит осторожно, бережно даже. А и вправду, сколько можно. Она ведь тоже имеет право отдохнуть.

Просто отдохнуть.

– Ань, а ты пойдешь?

– Танцевать? – Анна обернулась.

– И танцевать… Но так-то замуж.

Вот… не мог предупредить. Она бы съемку сделала. Анна оглянулась, но Юлиану не нашла, а потом подумала, что и к лучшему. Почему-то это выкладывать не хотелось.

– Я подумаю, – сказала она и протянула руку.

– Так, еще немного… Эля, ты уверена?

– Глаш, я вот скорее тебя побрить хочу, чем его! Он милый, а ты стерва…

– Ну я же не нарочно.

– Не нарочно она… Между прочим, я его еще не простила.

– Быка?

– Братца твоего. Гад он.

– Но ведь любишь?

– Люблю.

– Клянусь, мешаться не стану, я…

– А! Девчонки! – Парень в красной косоворотке перехватил Глашку за талию. – Я ее чутка украду… ненадолго. Можно?

– Нельзя!

– Нужно! – возразила Эля и пробурчала в спину: – Мешаться она не станет, ага… Замуж тебе надо. Будешь тогда мужа воспитывать, а не меня, правильно?

– М-му, – не очень уверенно ответил эльфийский бык, подставляя плечи.

– Вот и я о том же. Энергии в ней много, а приложить некуда. Но ничего… Так, дорогой, почти уже закончили. И нечего страдать. В мужике главное не рога! А ты, Рапунцель, не дергайся. Масло впитаться должно, тогда и подействует. Я тебя потом расчешу. Сходи лучше за Афанасием, а мы пока образ доработаем.

Эля отступила, разглядывая дело рук своих.

Шкура, что пряталась под клочковатой шерстью, оказалась угольно-черною, но будто изукрашенною сложным узором серебра. То ли веточки, то ли спирали. И они сочетались со шрамами, которые во множестве покрывали шкуру. Ничего. Шрамы украшают мужчину, даже когда он бык.

– На татухи похоже, – заключила она. – И с рогом гармонируют. Тебе не тяжко?

– М-му. – Яшка мотнул головой и почесал железный рог о столб, который от этакой вольности слегка накренился.

Рог получился хорошим. Иссиня-черный, почти в тон шкуры, а ближе к краю, где заострялся кончик, появлялся оттенок серебра.

– Тогда ладно. Сейчас Афанасий явится, и пойдете знакомиться. Ты, главное, не тушуйся… – Яшка покосился на свое отражение в зеркале. – А что братец твой другой, так это хорошо. Оно как в жизни. Одним давай волосатых и мягких бруталов, а другим – бритых с ярко выраженной маскулинностью…

– Эля, звала? – Афанасий подходил с осторожностью.

– Знакомься. Это Яшка. – Бык склонил голову. – У него дело есть… В общем, надо с девушкой познакомиться.

– С девушкой?

– Вон с той. Рогатой. Видишь? А он стесняется. Помоги.

– Я?

– Ты, Афанасий. Ты! Должна же от тебя польза быть… Иди с ним, подведешь, представишь. И споешь! Только что-то романтичное…

– Эль…

– Чего?

– А ты замуж за меня пойдешь?

– Пойду, – сказала она решительно. – Только сперва сестру твою выдадим.

– А где…

– Вон, – Элька указала куда-то в хоровод, – видишь, танцует… И я бы тоже. Так что давай, Афанасий, не подведи. Яшенька ранимый очень. – Бык вздохнул и потупился. – Стесняется, что у него рог сломанный…

– Рог – это фигня, – Афанасий закинул здоровую руку на загривок, – мне тут один человек сказал, что рука – тоже фигня, главное – яйца.

– Чего?

– Ну… образно. Или как-то так. В общем, план такой…

– Матушка, это Алена, моя невеста, и если ты против…

– Рада познакомиться. – Матушка обняла Аленку, поцеловала в щеку. – А остальное потом решим. Ночь хорошая, а я тысячу лет не танцевала!

И упорхнула в хоровод.

Не одна.

– Это… чего с нею?! Это кто с нею…

– Стоять! – Аленка повисла на локте. – Какая разница? Тут все свои. А твоя мама – молодая красивая женщина и имеет полное право водить хороводы без твоего разрешения.

– Да, но…

Князь Булагин, из свитских, держал ее за руку и что-то говорил. Судя по матушкиному выражению лица, речь шла не о большой политике, и не о малой. И даже не об экономике…

Точно камень надо ставить.

Большой. Очень большой.

С другой стороны… Князь рода древнего, но даже не это важно – главное, человек он неплохой. Надежный. Спокойный. И смотрит-то как…

Но камень все равно ставить надо. А надпись с подсветкой, чтоб потом не было жалоб, что не видать, чего написано.

– О чем думаешь? – Аленка дернула за руку.

И отвлекла…

Министр внутренних дел, устав слушать жену, просто подхватил ее и закружил… Серьезный же человек! А она, кажется, только успокоилась…

– Камень, – решительно сказал Александр, – нужно поставить. А в Подкозельске заповедную зону организовать. С ограниченным доступом.

– Почему?

– Знаю я этих. Сперва сюда понаедут, потом туда попрутся. Сыр сожрут. А я как?

– М-му… – Яшка остановился в трех шагах от белоснежки.

Корова глянула на него и отвернулась. Правда, потом снова глянула. И опять отвернулась.

И хвостом дернула, всячески показывая, что смотреть на сизое поле ей интересней, чем на Яшку.

– Не робей. – Афанасий его подтолкнул. – Сейчас подходишь и говоришь, мол, ты красавица и все такое, пошли прогуляемся… Хотя тут особо не погуляешь. – Корова вновь обернулась и томно взмахнула длиннющими ресницами. – Вон, уже запала. Ты, главное, не тяни кота за… короче, не тяни. Подошел и с напором… Такие напор любят. Блондинка же ж…

И по заднице хлопнул, отчего Яшка подскочил и, оказавшись вдруг рядом с белой, мукнул чего-то на своем, коровье-эльфийском. И прежде чем та успела ответить, ногою топнул, отчего по воздуху будто золотом плеснуло. А потом корова исчезла.

И Яшка тоже.

– Ну что, получилось? – спросила подошедшая Элька.

– Понятия не имею. Он ее куда-то увел. Гулять…

– А ты?

– Я? Да, точно. Пошли.

– Куда?

– Гулять! В хоровод… Пойдешь?

И, не дожидаясь ответа, Афанасий обнял Эльку и потянул туда, где сплетались воедино голоса. А то и вправду – ночь закончится, а он ничего толком и не успеет.

Софья Никитична, устроившись в сгибе драконьего крыла, наблюдала за хороводом. Было хорошо. Просто хорошо. Сидеть. Смотреть. Слушать, опершись на плечо князя. И как-то оно правильно было, что ли. Мирно. И длилось бы это вечно, но…

– Мама! – резкий голос заставил Софью Никитичну вздрогнуть. – Вот ты где. Я тебя еле нашла!

– Верочка? Что ты тут делаешь?

Не то чтобы Софья Никитична была не рада дочери. Рада. И весьма удивлена, потому что прежде та не делала попыток вернуться домой. Она и созванивалась-то с великою неохотой. А тут вдруг лично явилась.

– Мама, знакомься. Это Леник… – Она вытолкнула вперед невысокого очень смуглого человека, облаченного в перья и веревочки. Кожу его покрывали сложные узоры татуировок, в левом ухе торчала длинная спица, вторая – в носу. – На самом деле его зовут иначе, – сказала Вера, озираясь. – Ты как всегда… Все приемы устраиваешь тематические, да? И что на этот раз?

– Историческая реконструкция, – ответил Чесменов, протянув Ленику руку.

И тот аккуратно пожал, сказав на хорошем английском:

– Рад познакомиться с семьей моей невесты. Прошу прощения, что мы явились без предупреждения. Право слово, Вера иногда весьма резка… – Это он мягко выразился. – Она вдруг решила, что хочет познакомить меня с вами, и вот… Не знал, что она умеет открывать тропы.

– А, бывший хоть чему-то полезному научил. Ваня тоже тут? Хотя неважно. Я решила выйти замуж. В прошлый раз ты обиделась, что я не сказала. Вот я и говорю!

– Какое удивительно место! – Ленчик, говоривший чисто и с явным британским акцентом, огляделся. – Здесь веет духом смерти…

– Просто мама у меня некромант. В общем, я выхожу замуж! За Ленчика! – Ленчика сразу стало жаль. Как-то… по-родственному, что ли. – Он, между прочим, шаман.

Софья Никитична посмотрела на князя, затем на поле и совершенно искренне ответила:

– Ничего страшного. В семье не без шамана.

Конопляное поле шелестело. Стебли наклонялись и распрямлялись, играли друг с другом в ладушки и пытались ловить мелкую юркую мошкару, которая вилась над листьями.

Воздух сверкнул и расползся, выпуская огромного быка. Под черной шкурой его перекатывались мышцы, оживляя серебристые узоры, эту шкуру покрывающие. Один рог светился золотом, другой, железный, какой-то прозеленью. Впрочем, это мелочи.

Белая корова, шагнув следом, огляделась и, томно вздохнув, хлопнула ресницам. А потом, игриво шлепнув быка по морде белою пушистою кистью длинного хвоста, рысцой двинулась прямо в заросли. Спустя мгновенье оттуда донеслось:

– Ум-м…

И Яшка, ошалевший было, решительно потопал следом.

В конце концов, кто знает, кто там в этой конопле прячется. Он должен проверить. И защитить… и вообще…

Ночь хорошая. Да и жизнь, если подумать, удалась.

КОНЕЦ