«Чисто анатомически жопа – вовсе не безвыходная ситуация».

Ночь в этом доме тянулась на диво неспешно. Ведагор прямо ощущал, как проходит минута за минутой. И шелест стрелок часов слышал. И вздрогнул, когда часы начали отбивать полночь.

Офелия, замершая с куском дерева, застывшая будто бы, очнулась.

– Напугала? – спросила, склонив голову набок.

– Ты просто замолчала. Честно говоря, я несколько растерялся.

– А ты меня не убил, – задумчиво произнесла Офелия. – Почему?

– Надо было?

– Ты бы мог. Ты ведь думаешь, что я одержима тьмой, значит, уничтожить меня – благо. А еще я не отец, я вижу, что тебя не остановил бы страх смерти. Ты его вовсе не испытываешь. Я тоже. Только по разным причинам.

– Может, свет зажечь? Или она будет против?

– Не будет. Она не такая, как все думают.

– Какая?

– Почему все-таки ты не попытался убить меня?

Искушение было.

Когда она замерла на полуслове, застыла, прижав к груди осколок то ли угля, то ли сердца, и тьма в нем шелохнулась, а потом выплеснулась волной, впрочем, не тронув Ведагора, он подумал, что если теперь убить Офелию, то все закончится.

К счастью, он давно научился сдерживать порывы.

– Возможно, потому что не так просто убить того, кто одержим, – ответил он искренне, поскольку глазами Офелии на него смотрело нечто иное, совсем не человеческого свойства. – Она бы не позволила причинить тебе вред. Да и не уверен, что смерть вовсе для тебя возможна.

– Умный?

– Хотелось бы думать. А еще мне интересно. Никогда не доводилось беседовать с… тьмой. У нее есть имя?

– Было.

Офелия вернула осколок на место и протянула руку.

– Идем. Здесь неудобно говорить. Но гостиная вполне ничего. Мой муж безумно боится этого дома. У нас и другой имеется, тот, в котором я пыталась жить нормально. Как люди живут. Семья, любовь… Семья была. Отец сказал, что нужно. Я послушала. Я всегда старалась быть послушной дочерью.

– Но этого никто не ценил.

– Не надо. Не поддакивай. И не пытайся манипулировать. Она чувствует. Она всегда со мной. Она уже часть меня, а я – часть ее. И уйдем мы вместе.

– Куда?

– Туда, где живет предвечная тьма. И предвечный свет. Они друг без друга не могут. Это правильно. Считаешь меня сумасшедшей?

– Пока не знаю. Но тьма часто сводит людей с ума.

– Знаю. Она предупреждала. Как правило, это с теми случается, кто, как мой отец, думает, что способен ее подчинить. Вы, мужчины, любите подчинять, приказывать. В вас нет гибкости. И любви тоже. Не надо, – Офелия вскинула руку, – не говори. Я знаю, что ты любишь свою жену, но… это ты и только ее… и как надолго хватит этой любви, не думал? Любая самая большая любовь рано или поздно заканчивается.

– Звучит не слишком хорошо.

– Это правда. Она знает.

– Ее кто-то… обидел?

В гостиной Офелия зажгла свечи. Их много. На столе, на каминной полке. В серебряных трехрогих канделябрах и просто в бутылках, в кружках. Длинные новые и оплавленные остатки прежних.

– Обидел? Да, наверное, можно сказать, что так. Ее позвали. Давно-давно… Позвать предвечную тьму не так просто. А самое смешное, что тот, кто это сделал, не знал даже, что делает. Он иного желал… А ты знаешь, как позвать предвечную тьму?

В дрожащем свете лицо Офелии стало будто площе.

– Тьме приносят жертвы.

– Да… много, очень много… но дело не в количестве. У него была одна, но особая. Совершенно особая… такая, которую он любил всей душой.

– А она любила его?

– Как дочь может любить своего отца. И эта любовь стала цепью, на которую посадили тьму.

Страшные сказки только так и надо рассказывать, при свете свечей, при тьме, что выползает из укрытия, растекаясь пыльною дымкой. И она заставляет поскрипывать половицы; просочившись снаружи, заглядывает в окна, рисуя тысячу и одно лицо.

– Сказка? – Ведагор подал очередную свечу.

– Сказка… Раньше, давно, я боялась спать здесь. И не могла не спать. Странное такое ощущение… Я знала, что это лучшее место из всех для меня. Здесь меня никто не обидит, никто и никогда. А спать боялась.

– Но не ушли?

– Не смогла. Это… это как бросить дорогого человека только потому, что он болен… ну или похожее что-то. Поэтому я зажигала свечи. Никто не знал.

– Как?

– А вот так. Они боялись дома. Прислуга. И гувернантки. Та, первая, тоже боялась. Она уходила на ночь. Ждала, пока я усну и уходила. Потом я нашла снотворное. Его подливали, чтоб засыпала поскорее. – Офелия растопырила ладонь, и тьма соскользнула с нее. – Там еще свечи. Достанете?

Ведагор вытащил из-под стола картонную коробку, полную свечей.

– Мы не торопимся? – уточнил он.

– Мы? Нисколько.

– А там… не знаю, тьма пробудиться не собирается?

– Она уже пробудилась. Давно ждала случая. Она вообще воспринимает время несколько иначе, как я поняла. Знаете, я ведь хотела учиться. Уехать. Поступить в университет. У меня есть способности.

– Верю.

– Серьезно, есть. Я сама… мы сами выучились. С нею. Отец считал, что образование не нужно. Что достаточно красивого личика и приданого. И вовсе я – временное решение. Нет, он любил меня. Любил.

Офелия качнулась резко, будто движением закрепляя слова.

– Конечно. Все отцы любят дочерей.

– Тебе откуда знать… хотя неважно. Главное, что он не позволил уехать. Да я, наверное, и не смогла бы. Как бы ее оставила? Но ведь не в этом дело. Все равно же запретил. Я должна была родить внуков. Продолжить род, если у него не получится с сыном. Я даже не хотела никого убивать. Точнее, хотела… сложно все. Я пряталась и плакала. А она сказала, что слезы – это как кровь. Что в них тоже душа. И боль. И она знала эту боль. Лучше знала, чем кто бы то ни было.

– Тьма?

– У нее было имя. Раньше. Красивое. Ал-Алтун. Ее отец происходил из знатного рода, как и ее мать. Она принесла с собой три шубы и шелковый шатер, а отец подарил жене табун белоснежных кобылиц, легких и быстрых, что стрела. Они жили и радовались. И длилось это пять зим и еще пять. А потом, когда отец отбыл по делам рода, в стойбище явился тот, кому была обещана мать Ал-Алтун. Он привел многих иных людей, ведь у каждого есть враги. И ему удалось собрать всех.

Офелия перебирала свечи и говорила, и казалось, что она столь увлечена беседой, что ничего-то не видит, не замечает. Но Ведагор точно знал, что тьма следит за ним.

За ними.

И сам всматривался в нее, пытаясь найти… понять? Можно ли вообще понять тьму.

– Он пролил много крови. И запылали шелковые шатры, а люди бежали. И те, кто не сумел, были обращены в рабство. Ал-Алтун видела, как умирает ее мать, долго, мучительно, будто и вправду отвечая за какую-то обиду, хотя та и не ею была нанесена. А потом саму Ал-Алтун увезли и спрятали в степи, в одном из многих стойбищ, сделавши почти рабыней. Но она знала, что отец найдет ее однажды. Придет за ней.

– Он пришел.

Эта пауза требовала, чтобы ее заполнили.

– Да. Пришел. Он вернулся на пепелище, чтобы испытать гнев и боль утраты, каких не испытывал прежде. И тогда-то, пролив над мертвыми кровь, он обещал возмездие. А мертвецы отозвались.

Некромант…

Некромант в страшную сказку вписывается получше иных.

– Мертвецы поведали ему все и назвали имя виновного в разорении, и он – тогда его еще не прозывали Черным ханом – пошел войной на род Аха. – Офелия зажгла еще пару свечей взамен догорающих. – С десятком воинов, уходивших с ним, он добрался до ближайшего стойбища. И сразились они с воинами Аха. И победили. Многих убили тогда, а еще он понял, что должен делать дальше. Он взял пролитую кровь и силу из нее, и повелел мертвецам. И те снова восстали, приветствуя повелителя. Так он и шел. От стойбища к стойбищу, по следу труса, который не желал сражаться. – И в чем-то Ведагор его понимал. С некромантами мало кто хочет связываться. – И настиг бы его рано или поздно. Тогда проклятый Аха воззвал к своему дару. И призвал силы Тенгри, чтобы покарал тот нечестивца, а в дар великому небу предложил то, что было дороже всего, – дочь своего врага. – В старых сказках, звучавших слишком правдиво, чтобы со спокойным сердцем считать их вымыслом, всегда было жаль детей. – Он привез ее в дальний улус, где жила кривоглазая старуха, про которую говорили, что глазом своим она прозревает сущее. И что в шатре ее есть камень, осколок истинного небесного. Старуха вышла навстречу и велела отпустить дитя. Сказала, что иначе многие беды придут в мир. Но он не послушал. Он знал, что по следу его идут мертвецы и тот, кто повелевает ими. И сердце его трепетало от ужаса. Он ударил старуху в лицо копьем, а женщин, что оберегали ее, разогнал плетью. – Офелия подняла на Ведагора черные-черные глаза. – Умирать больно. И очень страшно.

– Мне жаль…

– Меня? – Тьма, а та, что говорила, уже не была Офелией, удивилась. – Не надо. Когда клинок пронзил сердце и кровь пролилась на камень, появился отец. Он пылал гневом, и тот был черен и так велик, что все вокруг сделалось тоже черным. И, увидав, что случилось, он вырвал сердце из груди злодея.

Сколько смертей из-за одного обидчивого урода.

Заслужил.

– А потом отец положил его в дар на камень. И еще душу свою, и все силы свои, и позвал меня. А со мной – и ее. Не знаю, был ли тот камень осколком небесным или еще каким, но он принял силу и отдал ей. Или мне? Я иногда путаюсь.

– Это ничего.

– Камень стал сердцем… тем вот. И отец положил его в нашу грудь взамен пробитого. – Превратив тело дочери во вместилище тьмы. – Тебе не страшно? – интересуется она.

Или они?

– Не знаю. Страшно, наверное.

– Ты очень сильный, если не боишься признаться.

– Что было дальше?

– Дальше… жить тяжело. Здесь. Сердце любит кровь. И жизнь. Чужую. Оно может дать силу, но берет больше. Без жизни мы засыпали. И отцу приходилось забирать чужие. Но сила, которой мы наделяли его, позволяла многое. Под его рукой поднялось мертвое воинство, и не нашлось в степи никого, кто сумел бы остановить Черного хана. Его ведь так здесь называли?

– Да.

– Вечерами он рассказывал мне сказки. Мы садились вдвоем на медвежью шкуру, он наполнял чашки теплым чаем и ставил блюдо со сладостями. Сам разбирал мои косы, чтобы снова заплести поутру, но сперва рассказывал мне сказки. – Улыбка была совершенно детской, а потому страшной. – Но мне нужна была жизнь. И мы шли дальше. – Рука Офелии потянулась к свечам. – А еще он менялся. Я этого не хотела, она тоже. Она бы ушла уже. Мы с ней говорили… я бы отпустила ее. Но тогда отец умер бы. Там, в шатре, его жертва, моя жертва и камень… все связалось. За себя я не боялась, а за него – очень. И тянула время. Тянула…

– Люди плохо переносят силу, подобную этой.

– Теперь мы знаем, – кивнули, кажется, все трое, – а тогда… Мы многого не видели, не понимали. Мы жили в шелковом шатре, о нас заботились, нас любили… Мы думали, что нас любили. А на деле боялись. Очень. Он убил их, девушек, которые мыли нам руки и вычесывали волосы, которые рассказывали истории и помогали одеваться. Он взял и убил их.

Офелия качнулась, и в этот момент Ведагор ясно понял, что еще немного – и хрупкий сосуд ее тела треснет.

– Осторожней. Ты убьешь ее. Ты же не хочешь?..

– Нет. Не знаю. Сложно. Среди людей – сложно…

– Что произошло?

– Плохое. – Лицо Офелии исказилось, будто она того и гляди разрыдается. – Плохое, плохое… Он сказал, что нужно больше силы. Еще больше. Снова больше! Он перестал читать сказки. И требовал, требовал… запер меня. Потом кричал.

Это он зря. Крайне неразумно кричать на существо, которое древнее и сильнее тебя.

– Ты его убила?

Кивок. И жалобное, совершенно детское:

– Я не хотела… Был бой… его войско и другие. Сильны… Свет. Много света. Так много света! У меня голова заболела. А он требовал силы. Убивал… людей каких-то. Кровь, кровь… столько крови! – Она зажмурилась и закрыла глаза ладонями.

– Тише, – Ведагор опустился на пол и, дотянувшись до девушки, обнял ее, – тише. Все это было давно.

– Давно… и недавно. Время другое. – Она уткнулась ему в плечо, и Ведагор чувствовал, как под рукой вздрагивает тело. – Он меня тряс, а я… не могла больше. Тогда он решил, что, если принесет в жертву меня, получит мою силу. Всю, какая есть.

Ведагор осторожно погладил это дитя по спине.

– Ты позволила?

– Мы думали, он нас любит… Все равно любит, несмотря ни на что. А там снова камень. И он взял клинок. А потом стало больно-больно, и она не смогла удержаться. Я не смогла удержаться, – прошептала тьма. – Он пытался забрать… подчинить… – Но не в силах человеческих подчинить предвечную тьму. – Он тоже умер. Там. Но наше сердце раскололось от горя.

– То, которое…

Кивок.

Девушка отстранилась и произнесла уже голосом Офелии:

– Спасибо. Странно… Я думала, что убью тебя. Потом. И наверное, действительно убью. Но она очень путает мысли. Пытается не мешать мне, но это сложно… – Офелия сдавила голову руками и сделала вдох. – Отпусти. Не буду я его трогать! Не буду, сказала! Слово даю! Вот видишь, из-за тебя со своей единственной подругой чуть не поссорилась, – было сказано хорошо знакомым капризным тоном.

– Извини, – пробормотал Ведагор.

– А теперь врешь. Не чувствуешь вины. Ладно… Нам недолго здесь. И пока я еще что-то могу… Я ему рассказала. Отцу. Когда убила Викусю. Я тогда очень испугалась. Сильно-сильно. Все-таки я была ребенком. Знаешь, когда тьма поглощает жизнь, это тоже завораживает. Отец приехал, говорил… потом мы куда-то отправились. Мне дали лекарство, и я почти все время спала, поэтому помню мало и плохо. Она тогда не занимала мое тело, как сейчас. Думаю, он изучал меня. И решил, что мне надо вернуться.

Сволочь.

Как можно вернуть своего ребенка в место, которое сводит его с ума? Не увезти на другой край света, не подобрать целителей или душеведов, или черта лысого, а просто вернуть?

– Папа сказал, что Викуся сама виновата. А я должна подружиться с тьмой. У меня ведь нет подруг? Вот и надо новую завести…

Точно сволочь.

– И вы подружились?

– Да. Это оказалось несложно. Ей тоже было одиноко. Очень-очень. И мы вместе играли. Я ее учила. Здесь ведь все другое. А она учила меня. Мы разбирались…

– И убивали.

– Убивали, – не стала спорить Офелия. – Она ведь была такой голодной. Не всегда получалось сдержаться. Но папа помог. Он привозил тех, кого убивать можно. Это чудовищно, правда?

– Да.

– Хорошо, что ты не врешь. Я ведь знаю, что чудовищно. Теперь. Тогда… тогда я верила ему. Он говорил, что главное – наш род. Что нужно его сохранить, преодолеть проклятье, которым одарили Вельяминовы. Что именно из-за проклятья у него нет сыновей. И я хотела помочь отцу. Наверное. Или нет? Он ведь плохих людей привозил. Очень плохих. Они заслуживали смерти. – Офелия принялась покачиваться, а огоньки свечей вдруг мигнули, приседая. – Я ведь была ребенком… была…

– Была, – подтвердил Ведагор.

– Но уже давно не ребенок… Наверное, тогда бы я могла уехать, но не теперь. Теперь я и она – мы вместе. Навсегда. И он этого хотел. Он не скрывал документы. От меня. Там, дома… он проводил опыты. Раз за разом. Искал идеальное вместилище… чтобы возродить ее, понимаешь? Я ему не нужна! Нужна она! Но и ее он не любит!

– Тише…

– Я тихо… Он считал меня дурочкой. Я давно подозревала, что он врет мне, и притворялась. А он всегда полагал, что я не слишком умна. И легко поверил. Все поверили.

– Даже я обманулся. Ты талантлива.

– Правда? – В безумных этих глазах виделась радость, такая детская, от которой сжимается сердце.

– Правда.

– Ты не врешь. Ты хороший, я не хочу тебя убивать. И никого не хочу… больше не хочу. Мы устали. Она устала. Она слишком долго была в этом мире и хочет назад. Домой. И я хочу покоя, чтобы ни снов, ни… Она ведь забирает не только людей, но их души, память… И каждую ночь проживать чужую жизнь… Как будто прожила тысячу лет и еще один день. Как в сказке, только там было про ночи, а я – годы. Чужие годы… и все такое яркое, как настоящее.

Наверное, она была сильным человеком, если сумела не сойти с ума.

И Ведагор сказал это.

– Я сошла… да… Но когда у тебя в запасе столько жизней, всегда можно подыскать подходящую. Папочка не хотел, чтобы я училась. Дурочкам зачем? И мы сами нашли учителя. Для нее. И для меня. Это ведь странно? Он был магом. Магом смерти, одним из тех, кто встал рядом с Черным ханом, когда тот собирал свое войско. А потом предал хана и был отдан тьме. Он и учил нас. Магия изменилась, но не так сильно, чтобы не разобраться. Я отсняла документы, те, особые, которые отец прятал, – не от меня, я же дурочка, зачем от меня прятать. И муженек за мной присматривает, следит, чтобы я ни с кем не общалась извне, никому не рассказала случайно. И телефоны слушают. Но мне извне не нужно, я ведь общаюсь с теми, кто здесь, – Офелия постучала пальцем по виску, – а они умеют слушать. И говорить. Тот маг, он многое рассказал. Он хороший. Он отдал жизнь, чтобы спасти сыновей. Они ушли к врагам хана. Там сложная история… Ты не устал еще слушать?

– Нисколько.

– Хорошо. Я давно не говорила с живыми, чтобы по-настоящему и без притворства. Все же с мертвыми – не совсем то, их столько… Порой шумят, мешают друг другу. И гудит, гудит в голове постоянно. Этот гул выводит из себя несказанно. Я и срываюсь на людях, хотя давно уже не тут живу. Тут нельзя надолго. Она устала и тоже… Извини, отвлекаюсь. Я пытаюсь держать в голове, о чем надо говорить. О чем… маг… бумаги? – Офелия сморщила лоб. – Бумаги… папа… он давно… Дед, потом отец тоже. Лаборатория… Изучал, научился работать с тьмой. Он так думает. Менять ею людей. Тьма тоже способна на многое. Он получил одно вещество… оно как бы затормаживает процессы в теле. И болезни. И все вообще. Живые получают силу мертвых. Он хотел сам так… вечная жизнь и сила. Но вечной жизни не бывает. Прости, опять запуталась. Папа понял, что ошибся, когда его подопытные начали сходить с ума. Тьма разъедала их изнутри. Он и сам тоже, но это не очень заметно. Было не очень… Чем дальше, тем скорее идет процесс. Так вот, он решил, что должен возродить ее. Она даст силы, и он сам станет вечным и неуязвимым, как Черный хан. Но для этого нужна особая жертва…

– Ты? – Ведагор понял все. И Офелия кивнула. – Он тебе что-то говорил?

– Говорил. Что станет императором. А я буду императрицей. Думал, я буду радоваться. Я радовалась. Почему бы и нет? Ему приятно. А что до остального, то это не такой быстрый процесс. Он собирал силы. Долго… Но его алтарь сломан. Отец его правил, ставил опыты… разные. Он не темный маг, но мы ему помогали.

– Почему?

Офелия замерла, нахмурилась, явно пытаясь понять смысл вопроса. Потом губы ее искривились, словно она того и гляди разрыдается.

– Надо… надо помогать… надо помогать папе…

– Надо. – Ведагор снова обнял ее. – Ты хорошая дочь. Умная. Я был бы рад, если бы у меня была такая умная дочь. – Он погладил мелко вздрагивающую спину.

– Завтра, – выдохнула Офелия ему в плечо. – Завтра начнет. Прольется кровь. Много-много… Крови, жизни… Хватит, чтобы смыть запоры. Мы не устоим, если он позовет. Она не устоит. Ей и так тяжело, а если прольется кровь, то… будет плохо всем.

– Ярмарка? И то поле? Это место…

– Место, где Черный хан когда-то умер.

– А коровники?

– Там лаборатории.

– А вторая половина сердца где?

– Там, куда нам нет хода. Ты должен отнести, – Офелия отстранилась, – соединить… Пока она может себя сдерживать. Две части.

– Куда?

– Куда… да, куда! Туда, куда нам хода нет. Где хранят… они хранят… собирают тьму. Старая ошибка дорого может стоить. Вельяминовы… – Офелия судорожно сглотнула, – все дело в Вельяминовых.

Она моргнула, и из левого глаза выкатилась тонкая струйка крови. А потом и из правого.

Зрачки разошлись, почти стерев радужную оболочку, и глаза стали черны.

– Мало времени, – сказала тьма. – Я держу ее, но время выходит. Люди хрупки. Она хорошая. Я постараюсь не убить. У меня тоже не было подруг. Сердце раскололось. Одну часть нашли. Ее использовали. Был тот, кто сумел соединить свет и тьму, связал их кровью. Ему казалось, что он собирает то, что разлито окрест. Он собирал. Собрал много. Достаточно. Та часть очнулась. Зовет. Путам не удержать. Печати трещат.

– Какие печати?

– Что были поставлены когда-то. Стражи… мертвые стражи. Курган.

– Погоди, я думал, дело в Вельяминовых, – в голову приходил лишь один курган, – в их усадьбе…

– И в них. Но не усадьба. Это единое. Курган. Купель. Поле. Одно. – Тьма подняла руки, сложив их. – Тот, кто делал, разделил на части. Он думал, расстояние имеет значение. Но оно неважно. Все едино. Сила тянулась. Дотянулась теперь. И завтра все случится. Останови.

– Как?

– Дай сердцу ожить. И отпусти.

Твою ж мать. А конкретнее?

Офелия покачнулась и начала заваливаться на бок, благо Ведагор успел подхватить. Нет, сердце – понятно. Куда двигаться – тоже. Курган он найдет, но что делать с городом?

И мелкому позвонить стоит. Хотя до него попробуй еще дозвонись…