Воздух в комнате стал густым, как сироп.

Каждое движение давалось с трудом, будто я брела по дну глубокого озера, где давление сдавливает грудную клетку, не давая сделать полный вдох. Звук кареты, скрип тормозов о гравий, глухой стук захлопнувшейся дверцы — все эти звуки резали слух, заставляя вздрагивать всем телом.

Мысль проскользнула липкая и мерзкая, как червь. Если он богат. Если у него есть золото, чтобы закрыть дыры в отцовских счетах. Если он согласится взять в жены опозоренную дочь разоренного фабриканта...

Я закрыла глаза, пытаясь заглушить тошноту, подступившую к горлу.

Я представила эту картину: снова храм, но уже без гостей, ведь многие вычеркнули нас из списка «пригласителей», только холодные стены и чужой мужчина у алтаря. Его руки, пахнущие дешевым табаком или приторными духами, касаются моей талии. Его губы, сухие и безжизненные, целуют меня в присутствии свидетелей.

А потом... брачная ночь. Темная комната, чужое тяжелое дыхание, ощущение грязной ткани на коже. Мне придется раздвинуть ноги для человека, который вызывает у меня отвращение. Придется терпеть его вес, его пот, его право на мое тело, купленное за золото, которое спасет отца.

«Ради папы», — шептал внутренний голос, дрожащий и жалкий. — «Ты же любишь его. Ты готова умереть за него. Так почему бы не продать себя один раз? Разве это не жертва? Разве героини не жертвуют собой ради семьи?»

Но внутри что-то сжималось в тугой, колючий ком. Гордость, та самая проклятая гордость Фермор, скреблась изнутри, требуя не сдаваться. Но страх за отца был сильнее. Я уже видела, как соглашаюсь. Как киваю. Как позволяю вести себя под венец, чувствуя, как внутри умирает последняя искра жизни.

Из коридора донесся голос Бенедикта, старческий и дрожащий:

— Господина нет дома, милорд. Вы могли бы подождать немного. Он скоро вернется...

Голос дворецкого оборвался на полуслове, словно он увидел нечто, лишившее его дара речи. Затем послышался шум. Тяжелые, уверенные шаги. Не походка кредитора, жаждущего денег, и не суетливая рысь поверенного. Это была поступь хищника.

Мои ноги сами понесли меня к двери. Я вышла на площадку лестницы, цепляясь побелевшими костяшками пальцев за резные перила.

Внизу, в полумраке холла, стоял он.

Грер.

Он заполнил собой все пространство, будто воздух вокруг него сгустился до состояния тверди.

В руках он держал букет. Огромный, роскошный, неприлично дорогой букет темно-красных роз. Лепестки были такими темными, что казались почти черными, словно свернувшаяся кровь. Их аромат, сладкий и тяжелый, ударил мне в нос даже с высоты второго этажа, перебивая запах воска и пыли.

Он поднял голову.

Его васильковые глаза, обычно холодные, сейчас смотрели на меня с какой-то странной, пугающей привязанностью. В них не было насмешки. Не было презрения. Там бушевала буря, которую он тщетно пытался скрыть за маской спокойствия.

— Я к вам, — произнес он.