Дома у Норолхожава было тихо и пусто: его родные уже выехали за город. На столе стояли разные закуски, тарелки с аккуратно нарезанными ломтиками мяса, салат и бутылка коньяку.

— Сейчас мы с тобой еще раз отметим получение диплома, — сказал Норолхожав.

— Подумать только, — произнес Санжа, — пять лет мы сидели на одной скамье, ели чуть ли не из одной тарелки. И никогда не ссорились всерьез.

— И никогда ничего не скрывали друг от друга?

— Я — никогда. Не знаю, как ты, — серьезно ответил Санжажав.

— Ну, за успешное окончание!

— И за твою научную деятельность, — подхватил Санжажав. — Ох, и горько же! — поморщился он, опрокинув рюмку.

— За твои успехи, Санжа, дружище!

— Вот мы расстаемся с тобой, может быть, надолго. Будем же до конца откровенными, — вдруг сказал Санжажав. — Конечно, я рад, что единственное место в аспирантуре досталось тебе — моему лучшему другу. Кому, как не мне, знать, что ты больше других достоин этой чести. И все же я немного завидую тебе.

— Санжа! — воскликнул Норолхожав, пораженный этим внезапным признанием. — Почему же ты не захотел остаться в городе? Мог бы преподавать. Тебе ведь предлагали!

— Нельзя, друг Норолхо, надо проверить себя на практике.

— Эх, Санжа, Санжа, а еще мечтали работать все вместе, ты, я и Цэрэндулма.

— Цэрэндулма! Вот с кем мне тоже нелегко расставаться. Славная она девушка.

Санжажав не заметил, как Норолхожав изменился в лице. Он не знал, что Норолхо не представляет себе своего будущего, будущего блестящего ученого, без красивой и умной спутницы. Цэрэндулма отвечала всем его идеалам: была обаятельна, умна. А если к этому прибавить, что Норолхожав питал к девушке нежные чувства, то о лучшей жене и мечтать нечего. Но в последнее время Норолхожавом все чаще и чаще овладевало беспокойство: а вдруг Санжажав увезет Цэрэндулму? В нем чувствуется какая-то скрытая сила, а девушкам это нравится. Правда, Санжажав его друг, но будь он, Норолхожав, на его месте, вряд ли стал бы он считаться с этим. Острое чувство ревности охватило Норолхожава, и он неожиданно резко произнес:

— Ты только теперь рассмотрел, что она красивая? Помни, Санжа, она моя невеста!

— Мне не раз приходило в голову, что ты плохо обо мне думаешь, Норолхо. Только я старался внушить себе, что это моя мнительность. Горько было думать по-другому.

Стоило Норолхожаву сказать в этот момент, что он неудачно пошутил, и друзья, быть может, расстались бы иначе. Но он сказал совсем не то, чего ждал Санжажав:

— Ничего я не знаю. Может, вы оба меня обманываете!

— Да как ты смеешь! — не выдержав, крикнул обычно сдержанный и спокойный Санжажав. — Меня ты знаешь не первый день и ее тоже. Ведь мы были друзьями. Но теперь… Я считал тебя умнее.

— Умнее? — презрительно переспросил Норолхожав. — Тебе ли говорить о моем уме? Тебе, которому на роду написано влачить жалкое существование на каком-нибудь пастбище. — Он помолчал немного и добавил: — В аспирантуру, как видишь, меня рекомендовали, а не тебя! — Не надо было ему так говорить, Норолхожав и сам это чувствовал, но остановиться уже не мог. Он даже не заметил, что папироса у него в руке догорела и жжет пальцы.

— Норолхо, я не верю, что ты мог все это сказать всерьез. Но помни одно: аспирант — еще не ученый.

— Возможно. Впрочем, на сегодня наш разговор окончен. — Смуглое лицо Норолхожава покрылось бледностью. Он смотрел в сторону.

— Окончен так окончен. Прощай. — Не подав другу руки, Санжажав вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Холодный предрассветный воздух успокоил его. Может, вернуться? Ведь оба они погорячились, и он и Норолхо. Но что-то удержало Санжажава от этого. «Нет», — твердо сказал он себе и решительно зашагал прочь.

Оставшись один, Норолхожав долго еще смотрел на дверь — ушел его лучший друг, — потом стал ходить из угла в угол. Он всегда так делал, когда бывал чем-нибудь взволнован. Однако и это не принесло успокоения. Мысли путались — он никак не мог сосредоточиться. И только на рассвете Норолхожав сказал себе: «Пусть думают обо мне что угодно. У каждого своя дорога».