Беременность оказалась не состоянием, а процессом. Медленным, всепоглощающим и абсолютно непохожим на то, что она себе представляла. Через две недели после теста восторг и страх сменились осознанием огромной, необратимой перемены.
Она боялась сказать ему. Её острый язык, её защитный сарказм — всё куда-то испарилось.
На третий день молчаливого напряжения она поняла: больше не может молчать. Ей нужно было просто быть там, где её любят.
Она написала смс: «Уехала к родителям. На день. Всё в порядке, не волнуйся».
Её встретила тишина субботнего утра. Отец копался в гараже, мать готовила на кухне. Войдя, Алиса почувствовала, как с плеч спадает тонкая, но невыносимая нота напряжения.
— А, приехала, — сказала Галина Петровна, вытирая руки. Взгляд её мгновенно просканировал дочь. — Видок у тебя, дочка. Как не в своей тарелке?
— Просто устала, мам.
— Знаем мы это «просто». Ладно. Раздевайся, чай будешь?
Они сидели на кухне. Мама варила суп, Алиса смотрела в окно. Она не плакала. Просто молчала.
— Ну, — сказала Галина Петровна, поставив перед ней тарелку. — Ешь. Твои любимые, с луком.
Перед Алисой дымились котлеты. Те самые, из детства. С хрустящей корочкой, пахнущие сковородкой и домашним уютом.
— Всё пройдёт, дочка, — сказала мать, садясь напротив. — Что бы там ни было. Злость, страх… оно как простуда. Выходит через слова. Молчишь — только хуже себе делаешь.
Алиса взяла вилку. Сделала первый кусок. И почувствовала, как что-то тугой и холодный внутри начинает оттаивать. Это был ритуал безусловного принятия.
— Мам, я беремена, — прошептала она в тарелку.
— Оу, вот как… поздравляю, доченька, наконец-то, дождались! — мама Алисы улыбнулась. — Марк, уже знает? Как отреагировал?
— Нет, я еще не призналась, — Алиса опустила глаза.
— И долго ты собираешься молчать?
— Я боюсь
— А кто не боится? Ты думаешь, я не боялась, когда тебя носила? Боялась, что не прокормлю. Что не справлюсь. Это нормально.
— Но ты же справилась.
— А куда деваться-то? Родила — и попёрло. Никто не готов, Алиска. Все учатся на ходу. И все боятся. Только дураки не боятся.
После обеда пришёл отец. Увидел её, кивнул. Потом ушёл и вернулся с небольшой коробкой. Поставил её на стол.
В коробке лежал старый, советский будильник «Слава». Он был разобран. Винтики, пружинки, шестерёнки аккуратно лежали на чёрном бархате. Рядом — отвёртка с синей ручкой.
Алиса посмотрела на отца. Он посмотрел на будильник и сказал
— Разберись со своими мыслями. Всё имеет свою схему, даже хаос. И ты все сможешь. Все будет хорошо.
Она поняла. Это был язык, на котором он говорил с миром. Язык схем и механизмов. Его посыл был ясен.
Она не стала собирать будильник. Сидела и смотрела на эти крошечные детали. Всё это было так хрупко. И из этого хрупкого хаоса рождался точный ход времени, звонок, который будил её в детстве.
Жизнь внутри неё сейчас была такой же — набором крошечных, невидимых процессов, которые казались хаосом. Но из них должен был родиться человек. Цельный, сложный, живой. Возможно, в этом и был ответ. Не в том, чтобы не бояться, а в том, чтобы принять этот сложный процесс сборки. Шаг за шагом. Винтик за винтиком.
Вечером она легла в своей старой комнате. Положила руку на ещё плоский живот. «Всё имеет свою схему, — подумала она. — И у тебя, маленький, она уже есть. А у меня… у меня просто не было инструкции. Но, кажется, я начинаю её читать».
За завтраком мать сунула ей в сумку контейнер с котлетами.
— Марку отдай. Пусть тоже ест человеческую еду, а не свои суши.
— Мама, он любит суши.
— Ерунда. Он просто нормальной еды не пробовал.
Отец на прощанье молча потрепал её по плечу. Будильник в коробке остался лежать на столе — собранный им, вероятно, ночью. Он тикал, отсчитывая секунды. Точный, предсказуемый, собранный.
Когда она вернулась в мансарду, Марк ждал её. В его глазах была тревога.
— Всё хорошо?
— Да, — она обняла его. — Всё в порядке. Просто нужно было… заземлиться.
— И заземлилась?
— Заземлилась.
Она достала контейнер.
— Держи. Тебе передача от Галины Петровны. Говорит, ешь человеческую еду.
Он рассмеялся, и напряжение в его плечах ушло.