«Супруги Жолио завершили важную новую работу над новым феноменом, который открыли в радиоактивности, – писала Мари Еве, которая проводила отпуск в Швейцарии. – Они на верном пути к большому успеху и, безусловно, заслужили его своими титаническими усилиями. Я объясню, что они сделали, когда ты вернешься, поскольку в письме придется писать слишком много».
В первый раз Ирен и Фредерик пропустили один этап. В своем докладе на Совете Сольвея они утверждали, что алюминий, бомбардированный альфа-излучением, элемент номер 13 в периодической таблице, прямо трансформировался в кремний, элемент номер 14, с высвобождением протона или нейтрона и позитрона. Но, как супруги поняли во время повторных испытаний, эти изменения происходили в две фазы. Вначале ядро алюминия, поглощая альфа-частицу, преобразовалось в фосфор, элемент номер 15. А спустя мгновение новый атом – прежде неизвестный и радиоактивный изотоп фосфора – распадался в кремний.
Этот неожиданный нестабильный промежуточный изотоп фосфора показал себя как химический близнец фосфора обычного в том, что реагировал с раствором кислот и солями циркония. Этот анализ необходимо было проводить быстро, учитывая короткий период полураспада радиоактивного фосфора, который Фредерик и Ирен определили по щелчкам счетчика Гейгера как три минуты пятнадцать секунд.
Изловив один неуловимый новый изотоп, супруги попытались так же создать и другие. Бомбардируя бор альфа-частицами, они создали новый короткоживущий радиоактивный изотоп азота. Бомбардировка магния принесла радиокремний – третий новый радиоизотоп, ни разу не замеченный в природе. Казалось, этот метод позволит им искусственно «оплодотворять» почти любой элемент невероятной силой радиоактивности.
Способность создавать радиоизотопы из обычных материалов, вместо того чтобы извлекать следовые количества редких элементов из тонн экзотических руд, указывала на важнейшие виды практического применения. В лечении рака, например, лабораторно созданные радиоизотопы могли выполнять назначенную им работу и разлагаться прямо в стабильный элемент, не порождая при этом длинную и опасную вереницу радиоактивных дочерних продуктов. В исследованиях искусственно созданные радиоактивные маркеры можно было прикреплять как ярлычки к важнейшим нутриентам или болезнетворным организмам, чтобы проследить их путь в телах животных и растений. Мог появиться мириад видов будущего использования – возможно, даже совершенно новая сфера физики. Но здесь и сейчас, в середине января 1934 года, еще до того как кому-либо вне семьи могло пригрезиться то, что они сделали, это открытие было прекрасным само по себе. После шести лет сотрудничества они добились судьбоносного, определившего их карьеру прорыва.
Фредерик и Ирен представили один из своих новых радиоизотопов Мари так, будто это был золотой трофей или волшебное кольцо.
«Я до сих пор вижу ее перед собой, – вспоминал Фредерик годы спустя, – держащую в пальцах, обожженных и изъязвленных радием, маленькую трубочку, содержащую слабоактивный материал. Чтобы проверить то, что мы ей рассказали, она положила ее рядом со счетчиком Гейгера и слушала щелчки, издаваемые измерителем скорости. Это, вне сомнения, было последнее безмерное удовольствие в ее жизни».
Каждый раз, когда непрекращавшаяся работа с актиниевой семьей задерживала Мари в лаборатории дольше перерыва на обед, она довольствовалась куском хлеба или парой печений и стаканом чая, подогретого на портативной конфорке, как делала в свои студенческие годы. В свои шестьдесят шесть она жаловалась на то же, что донимало многих людей ее возраста – ревматизм в плече, звон в ушах – и кое-какие неприятности, характерные для людей из ее профессиональной сферы, такие как аномальный состав крови. Она намеревалась в скором будущем, с помощью Евы и по ее совету, перебраться из огромной полупустой квартиры на набережной Бетюн, где по комнатам гуляло эхо, в маленькую и более современную квартирку в новом доме рядом с университетом. Она также хотела построить небольшую виллу на участке земли, который купила в Со. Как писала она Броне, «я все сильнее и сильнее чувствую потребность в доме с садом и пламенно надеюсь, что этот план удастся осуществить».
На Пасху Мари пригласила Броню приехать в Париж, а также съездить вместе с ней в Кавалер, как они намеревались сделать в прошлом году – до того, как Лига Наций вызвала Мари в Мадрид. К тому времени как сестры добрались до дома отдыха далеко на юге, Мари чувствовала себя усталой и подавленной и боялась приближавшегося приступа бронхита. Но это оказалась всего лишь простуда, к тому же с Мари была Броня, которая за ней ухаживала, а прекрасная погода подталкивала к выводу, что оно того стоило.
Мери все еще слегка температурила несколько недель спустя, когда обняла на прощанье Броню на Северном вокзале Парижа. Несмотря на недомогание, она вернулась к работе в институте и редактированию своей книги – и продолжала ими заниматься вплоть до одного позднего вечера в мае, когда не желавшая спадать температура и усиливавшийся озноб уложили ее в постель.
Следующие несколько недель Мари заставляла себя вставать только для того, чтобы посетить врача. Наконец, Ева предложила ей отдых в санатории и выбрала для этого «Санселльмоз» в Верхней Савойе, регионе юго-восточной Франции. По плану Ева должна была сопровождать мать на пути туда и остаться с ней в «Санселльмозе» на бо2льшую часть июля. Дальше сестра и брат Склодовские собирались по очереди навещать ее, а потом весь август должна была провести с ней Ирен. И к осени Мари поправится…
Внезапное ухудшение ее состояния превратило поездку на поезде в Сен-Жерве в истинную пытку, и она потеряла сознание сразу по прибытии в санаторий. Температура поднялась до сорока. За следующие несколько дней число и красных, и белых кровяных телец в крови Мари стремительно сократилось. Вместо бесполезных переливаний крови лечащие врачи стали давать ей успокоительные и снотворные препараты. В последнюю ночь жизни Мари Ева держала ее за одну руку, а доктор Пьер Ловис за другую. На рассвете весть о ее смерти стремительно облетела мир.
«Мадам Пьер Кюри умерла в „Санселлемозе“ 4 июля 1934 года, – сообщил в то утро директор санатория доктор Франсуа Тобе. – Причиной стала апластическая злокачественная анемия быстрого лихорадочного развития. Костный мозг не среагировал, вероятно, потому что был травмирован длительным воздействием радиации».
Обширный некролог вышел в «Нью-Йорк Таймс» под заголовком «Скончалась Мадам Кюри: мученица от науки». Пересказав подробности ее кончины, автор статьи отмечал, что «мало найдется людей, внесших больший вклад в общее благосостояние людского рода и в развитие науки, чем эта скромная, склонная к самоуничижению женщина, которую мир знал под именем мадам Кюри. Ее эпохальные открытия полония и радия, последующие почести, возданные ей, – она была единственным человеком, получившим две Нобелевские премии, – и богатства, которые могли бы ей принадлежать, возжелай она их, не изменили ее образа жизни. Она оставалась труженицей во имя науки, предпочитая свою лабораторию высокому общественному положению под солнцем… И тем покорила не только великие тайны науки, но и сердца людей во всем мире».
Ирен и Ева, учитывая пожелания матери, пригласили на частную панихиду в пятницу, 6 июля, только друзей и родственников, включая лабораторную «семью». Мари хотела, чтобы ее похоронили так, как она жила: просто, рядом с Пьером и без лишних фанфар. Из Варшавы приехали Юзеф и Броня, и каждый из них привез с собой по горсти польской земли, чтобы бросить ее на крышку гроба.
В последующие дни Андре Дебьерн без лишней помпы стал преемником Мари на посту директора лаборатории Кюри, а Ирен взяла на себя его прежнюю роль – ту, которая изначально принадлежала Мари: руководство рабочим процессом.
Стандарт радия, который мадам Кюри создала в 1911 году, завершил свое служение миру ко времени ее смерти. Хотя эти события были никак не связаны между собой, причины и того и другого крылись в радиоактивности. В теле Мари многолетнее воздействие радиоактивности – и рентгеновских лучей – остановило производство красных кровяных телец. В запечатанной стеклянной трубке, содержавшей международный стандарт радия, в результате радиоактивного распада скапливались газы гелий и хлор, пока ученые не начали опасаться, что растущее давление газов может разрушить хрупкие стенки сосуда.
Книгу, которую Мари пыталась завершить перед смертью, озаглавленную просто и ясно – «Радиоактивность», – завершили Ирен с Фредериком и в 1935 году опубликовали в виде двухтомника. В том же году Ирен стала второй женщиной, удостоенной Нобелевской премии по химии.
Ирен помнила свой первый визит в Стокгольм, когда была подростком, призванным защищать свою одновременно и опозоренную, и почитаемую мать. На этот раз они с мужем вместе кланялись шведскому королю, принимая общую награду «за синтез новых радиоактивных элементов». На той же церемонии их бывший соперник Джеймс Чедвик получил премию по физике за открытие нейтрона.
Как супруги делили на двоих работу, которая привела к этому «звездному» признанию, так они разделили между собой и чтение Нобелевской лекции. Ирен выступила первой, объясняя физику того, что они сделали, после чего Фредерик рассказал о химической стороне процесса.
Вспоминая родителей и называя их имена, Ирен напомнила стокгольмской аудитории о «громадных последствиях для знаний о структуре материи», которые принесла радиоактивность. «Тем не менее – сказала она, – радиоактивность оставалась свойством, связанным только лишь с примерно тридцатью веществами, существующими в природной форме. Искусственное создание радиоэлементов открывает перед наукой о радиоактивности новое поле деятельности и таким образом обеспечивает развитие трудов Пьера и Марии Кюри».
Ирен Кюри и Фредерик Жолио
В настоящее время, указал Фредерик, «мы знаем, как синтезировать более пятидесяти новых радиоэлементов – это число уже больше числа природных радиоэлементов, найденных в земной коре. Было воистину великим источником удовлетворения для нашей покойной наставницы, Мари Кюри, стать свидетельницей этого разрастания списка радиоэлементов, прославленной зачинательницей которого она стала вместе с Пьером Кюри».
Ирен и Фредерик построили дом на участке в Со, в котором Мари мечтала прожить свою старость, занимаясь садоводством. Ирен спроектировала виллу с огромной открытой комнатой. Там их друзья, в основном коллеги-ученые, собирались по воскресеньям во второй половине дня, невольно подражая тем «салонам», которые устраивали у себя давным-давно родители Ирен.
В 1936 году она согласилась занять кабинетный пост заместителя министра по научным исследованиям. Она удостоилась редкой чести быть одной из всего трех женщин, избранных в только что образованное правительство Народного фронта – и это в те времена, когда у женщин во Франции еще не было избирательного права. Однако она согласилась пробыть на этом посту всего три летних месяца, поскольку полагала, что для того, чтобы «держать портфель», найдется немало других ученых, в то время как ее роль преподавателя и исследователя радиоактивности могли исполнить лишь очень немногие.
Пошатнувшееся здоровье вынудило Ирен провести первые месяцы Второй мировой войны в «Клэрвивре», туберкулезном санатории неподалеку от Периге. Вместе с ней поехал на ответственное хранение грамм радия, принадлежавший Мари. Элен и Пьер остались в Ларкуэсте на попечении их польской кузины Эльжбеты Шилер, в то время как Фредерик занимался опасной подпольной деятельностью в Сопротивлении, в том числе производством «коктейлей Молотова» и других самодельных взрывчатых боеприпасов в своей лаборатории в Коллеж де Франс. В 1944 году он сумел благополучно переправить семью в Швейцарию, а также помог освободить из-под домашнего ареста в Труа Поля Ланжевена. В конце войны Фредерик стал командором ордена Почетного легиона, был награжден Военным крестом и назначен директором Национального центра научных исследований. Выступая против применения ядерной энергии в войне, Ирен и Фредерик до конца жизни пропагандировали ее мирное использование.
В 1946 году Ирен стала директором лаборатории Кюри, когда Андре Дебьерн вышел на пенсию. Теперь уже ее стали называть la patronne, но она не стала ограничиваться территорией Института радия и выбрала Орсе в качестве места строительства крупного нового центра исследований в сфере ядерной физики.
В начале 1950-х годов, когда лаборатории в Орсе еще строились, Ирен неоднократно выставляла свою кандидатуру на выборы в Академию наук. Фредерик стал академиком в 1946 году, но, несмотря на достоинства Ирен как ученого и ее настойчивость, она так и не смогла побороть почти трехвековую косность этого учреждения с его традициями, препятствующими принятию женщин.
Строящийся новый Институт ядерной физики в Орсе, примерно в шестнадцати милях к юго-западу от Парижа, все еще напоминал неупорядоченную стройплощадку, когда в 1956 году Ирен умерла. Управление им, как и лабораторией Кюри, было привязано к посту профессора кафедры радиоактивности, который она занимала последние десять лет. Фредерик искал ей замену, но никого способного или готового на это не нашлось, за исключением самого Фредерика. Так же как скорбевшая мадам Кюри в 1906 году согласилась занять пост, освобожденный ее мужем, Фредерик стал преемником Ирен на ее должностях и в обязанностях. Он нашел в себе достаточно сил, чтобы завершить проект строительства перед смертью, настигшей его через два года.
Ева Кюри подошла к своему дочернему долгу – написанию биографии матери – с той же упорной, отчаянной решимостью, которая годами помогала ей терпеливо заниматься на фортепиано. Воспоминания о чтении «Сидо» Колетт вдохновили Еву создать такой портрет собственной матери, который растрогал бы людские сердца. «В жизни Марии Кюри, – этими словами начиналась ее книга, – так много прекрасных моментов, что есть соблазн рассказывать ее историю как легенду».
«Мадам Кюри», опубликованная в 1938 году на французском языке, а в 1939-м – на английском, создала Еве репутацию писательницы. Эта книга стала бестселлером, была удостоена Национальной книжной премии в Соединенных Штатах и легла в основу голливудского фильма, в котором в роли Мари снималась гламурная Грир Гарсон.
Ева, которая во время Первой мировой войны была слишком мала, чтобы последовать с матерью и сестрой на Западный фронт, покинула оккупированную нацистами Францию во время Второй мировой, чтобы вступить в Свободные французские силы в Англии под командованием генерала Шарля де Голля. Вишистское правительство лишило ее гражданства и конфисковало собственность, в том числе и летний дом Мари в Кавалере.
В ноябре 1941 года Ева, регулярно сотрудничавшая с газетой New York Herald Tribune, пустилась в кругосветное путешествие, чтобы описывать условия военного времени. Она побывала вблизи линии фронта в Ливии, Бирме и Советском Союзе. В Иране познакомилась с недавно коронованным шахом Мохаммедом Резой Пехлеви и премьер-министром Польши в изгнании Владиславом Сикорским. В Индии брала интервью у Джавахарлала Неру и Махатмы Ганди; в Китае – у Чан Кайши и Чжоу Эньлая. Японская бомбардировка Перл-Харбора перечеркнула тихоокеанскую часть ее плана, поэтому она вернулась в Нью-Йорк через Южную Америку, на пять месяцев позднее и преодолев на сорок тысяч миль больше, чем было запланировано, вместо того чтобы лететь из Сингапура в Сан-Франциско.
Ева Кюри
Ева включила свои статьи во вторую книгу, «Путешествие среди воинов», которая была опубликована в Соединенных Штатах и Англии в 1943 году. Вернувшись в Европу, она вступила добровольцем в женский медицинский корпус итальянской кампании. В августе 1944 года, получив звание лейтенанта в Первом бронетанковом дивизионе Свободной Франции, она участвовала в освобождении Парижа и была награждена Военным крестом.
Работая в начале 1950-х годов специальным советником Гастингса Лайонела Исмея, первого генерального секретаря НАТО, Ева познакомилась с американским дипломатом Генри Ричардсоном Лабуиссом-младшим и в 1958 году, выйдя за него замуж, стала гражданкой США. Ева десятилетиями шутила, что является единственным членом своей семьи, который так и не получил Нобелевскую премию. Ее самоуничижительная шутка приняла неожиданный поворот в 1956 году, когда она сопровождала мужа в Осло на вручение Нобелевской премии мира за его роль исполнительного директора ЮНИСЕФ – международной организации защиты детей под эгидой Организации Объединенных Наций. Следующие пятнадцать лет Ева, у которой не было своих детей, путешествовала вместе с Генри в роли неофициальной «первой леди ЮНИСЕФ», чтобы помогать матерям и младенцам в самых разных странах.
В 1995 году останки Мари и Пьера Кюри были эксгумированы и перенесены на почетное место в Пантеон, огромный собор-святилище, где покоятся такие герои Франции, как Вольтер и Руссо. И, как часто бывало при ее жизни, мадам Кюри стала первой женщиной, которой была оказана эта высшая почесть.
Ева, которая во время церемонии в Пантеоне была девяностолетней вдовой, прилетела из Нью-Йорка, ставшего ее вторым домом, чтобы принять участие в торжественной процессии рядом с французским президентом Франсуа Миттераном и польским президентом Лехом Валенсой.
Интересно, что подумала бы сама Мари о своем апофеозе, учитывая то, как она запретила всякую помпезность на собственных похоронах и как внимательно относилась к размещению тел на семейном кладбищенском участке – до такой степени, чтобы распорядилась поднять гроб Пьера после смерти доктора Эжена Кюри, чтобы мужья и жены после смерти могли воссоединиться.
Новые почести, оказанные бренным останкам мадам Кюри, стали поводом для нескольких пересказов ее биографии. В конце ХХ века документы Мари, которые долгое время считались слишком личными, как, например, ее скорбный дневник, или слишком радиоактивными, как ее лабораторные дневники, стали доступны для ученых. К тому времени биографию великой ученой заканчивала новая кода: радий, элемент, который был определяющим для ее карьеры, – чудесный эликсир, который десятилетиями считался лекарством от рака, – утратил свой блеск из-за того, что представлял несомненную опасность. То, что было некогда самой дорогостоящей, самой востребованной субстанцией на Земле, переквалифицировалось в токсичный отход, и традиционная кюритерапия уступила место терапии короткоживущими искусственными радионуклидами, появление которых стало возможным благодаря трудам Ирен и Фредерика Жолио-Кюри.
Еще одна кода истории Мари Кюри касается роли, которую она продолжает играть как образец женщины-ученого. В каком-то смысле она задает неимоверно высокий стандарт – как будто, чтобы считаться успешной, женщине в науке требуется как минимум пара крупных открытий, достойных двух Нобелевских премий. Но она сама всегда была готова заниматься физикой с детьми, учить молодых девушек преподавать девочкам естественнонаучные дисциплины, превращать женщин, едва окончивших школу, в техников-радиологов и открывать двери своей лаборатории перед теми, кто решал присоединиться к ней и считать науку своим образом жизни. Этим она вдохновляет последователей стремиться к счастью, которое она сама обрела, расхаживая рядом с дровяной печкой в старом сарае и пытаясь разобраться, как устроена Природа.