У Мари было все, чего когда-либо хотел Пьер. К 1933 году в ее лаборатории работали более шестидесяти ученых, ее курс в университете каждый год превращал новичков-студентов в «радиоактивистов», а завод в Аркее производил радиоэлементы, необходимые для исследований.
Когда погиб Пьер, она боялась, что без его руководства Ирен будет спотыкаться на своем пути. Вместо этого их дочь нашла собственное место здесь, в лаборатории.
Наконец-то закрывая вопрос с неуловимым элементом актинием, Мари получала помощь и поддержку группы соратников, в число которых входили ее давняя коллега Катерина Шамье, которая по-прежнему преподавала по утрам в Русском лицее; вновь прибывшая Вилли Луб; аспирантка Сорбонны Мари-Анриетта Вибратт и превосходная лаборантка по имени Маргарита Перей. В апреле 1933 года весьма уважаемая «радиоактивистка» из Венского института радия, Мариетта Блау, тоже вошла в их группу как приглашенный ученый по гранту от Международной федерации университетских женщин.
С той же открытостью, которую Мари демонстрировала годы назад в отношении своих упорных трудов над радием, она опубликовала пошаговую процедуру лаборатории Кюри для получения актиния. Этот пространный, трудоемкий рецепт, на составление которого ушли годы, начинался с отходов конголезской смоляной обманки, растворенных в воде и соляной кислоте, к которым поочередно добавлялись разнообразные осадители, нейтрализаторы, оксиды, нитраты и другие реагенты, и матрица подвергалась десяткам осаждений и фракционирований. «В целом процесс был сопряжен с многочисленными осложнениями, – объясняла она в Journal de Chimie Physique, – поскольку выбранные химические операции часто оказывались незавершенными, и их приходилось повторять, либо частично, либо полностью».
В качестве альтернативного плана она рекомендовала усовершенствовать извлечение родительского элемента актиния, протактиния, а затем подождать, пока он не произведет на свет отпрыска. Этот процесс волей-неволей был бы медленным, учитывая период полураспада протактиния, составлявший приблизительно тридцать тысяч лет, однако два десятилетия ожидания могли принести целых полмиллиграмма актиния – в десять раз больше того, что удалось наскрести ей, и с гораздо меньшими затратами труда.
Когда на Пасху приехала в гости Броня, Мари повезла ее на автомобиле любоваться видами. Они преодолели несколько сот километров к югу, до Люса, стоящего на краю Пиренеев неподалеку от Лурда, приехав в то самое место, которое последним выбрала Ирен для восполнения своего запаса красных кровяных телец. «Никаких проблем с машиной не было, – писала Мари Еве, у которой позаимствовала «ситроен», – не считая того, что на горных склонах мотор тянет не так хорошо». Она заявила, что Пиренеи нравятся ей намного больше Альп, они лучше как для пеших прогулок, так и для автомобильных, поскольку их меньшая высота больше подходит для «ее возможностей».
«Желаю тебе отдохнуть получше и подольше, – ответила Ева. – Уезжая, ты была ужасно усталая, и лицо у тебя осунулось». Неделю спустя, когда Мари с Броней вернулись в Париж, она все еще чувствовала себя усталой. Она рассчитывала на вторую поездку с сестрой, на сей раз в Кавалер, но Лига Наций в последнюю минуту потребовала от нее бросить все и председательствовать на конференции «Будущее культуры», которая должна была состояться на первой неделе мая в Мадриде. Когда Мари ответила организаторам согласием, Броня проводила ее, а сама осталась в Париже, поближе к племянницам.
Мари должна была признать, что годы ее сотрудничества с Международным комитетом по интеллектуальному сотрудничеству Лиги Наций принесли очень мало плодов. Ни один из ее любимых проектов, включая спонсирование подающих надежды студентов-естественнонаучников, чтобы они проводили летние каникулы в зарубежных лабораториях, не был реализован. Даже ее главная цель – создать аннотированную международную библиографию исследований по конкретным дисциплинам – затормозилась из-за отсутствия энтузиазма: правительственные учреждения, издатели и профессиональные общества, казалось, не горели желанием отказаться от собственных традиций, обычаев и вкусов ради большего блага.
Как правило, Мари предпочитала небольшие программы, представлявшие прямые преимущества немногим, пышным многолюдным мероприятиям такого рода, каким обещало стать «Будущее культуры». И все же вызов в Мадрид обеспечил ей платформу, чтобы поговорить о науке с аудиторией, состоявшей в основном не из ученых. «Я вхожу в число тех, кто полагает, что наука обладает великой красотой, – сказала она в своем обращении к собравшимся. – Ученый в лаборатории – не только технический специалист, но и ребенок, сталкивающийся с природными феноменами, более чарующими, чем любая волшебная сказка».
Чтобы быть ученым, утверждала Мари, надо идти за своей любознательностью, куда бы она ни вела, – «раздвигать границы знания, охотиться за тайнами материи и жизни без всяких предвзятых представлений о конечном результате».
Поль Ланжевен, имевший репутацию самого передового физика-теоретика во Франции, казался идеально подходящей кандидатурой для того, чтобы взять на себя руководство Советом Сольвея по физике в 1930 году, после смерти Хендрика Лоренца. Годы показали Поля человеком дипломатичным, сообразительным, свободно владеющим всеми тремя языками науки[31] и вполне освоившимся в новой сфере ядерной физики, которую помогли открыть радиоактивность, теория относительности и квантовая теория.
Долгая семейная жизнь Поля с Жанной Дефосс, увы, по-прежнему оставалась не более счастливой, чем всегда. У Поля сложились внебрачные отношения с бывшей студенткой Элиан Монтель, которая благодаря его рекомендации пришла в Институт радия в 1927 году и оставалась там, пока не перевелась в его лабораторию в Коллеж де Франс в январе 1931 года. У них был общий ребенок, Поль-Жильбер Ланжевен, который родился 5 июля 1933 года.
Никакая публичная шумиха не сопровождала ни эту измену, ни внебрачное рождение. Как не возникло и никаких сомнений в авторитете Поля, когда он изменил часть устоявшегося протокола Совета Сольвея в рамках подготовки к седьмому форуму, который должен был состояться в октябре того года в Брюсселе. Он начал с увеличения традиционно небольшого числа приглашенных до сорока, при этом попросив лишь малую часть из них подготовить официальные выступления. Он готовил сцену для обширной дискуссии вокруг нескольких докладов, освещавших тему года «Структура и свойства атомного ядра». Введя еще одну инновацию, Пол настоятельно просил назначенных докладчиков подать свои доклады в письменном виде в сентябре, чтобы было время перевести их и раздать всем участникам для предварительного ознакомления.
Поль обратился к Джеймсу Чедвику из Кавендишской лаборатории с просьбой подробно рассказать об открытии нейтрона, а дуэту Ирен Кюри и Фредерика Жолио предложил описать их опыты с «проникающим излучением атомов под воздействием альфа-лучей».
Фредерик прибыл в Брюссель сразу после конференций по физике в Ленинграде и Москве. Ирен, вторая женщина-физик, допущенная в закрытый кружок Совета Сольвея, познакомилась там с третьей – Лизой Мейтнер. Хотя профессор Мейтнер недавно была лишена привилегии преподавать в университете из-за новых расовых законов, принятых в правление канцлера Адольфа Гитлера, она по-прежнему возглавляла отделение физики в Институте химии кайзера Вильгельма в Берлине.
Друг Мари Альберт Эйнштейн на Совете 1933 года не присутствовал. Придя в ужас от прихода к власти Гитлера, Эйнштейн отказался от гражданства Германии в марте и активно искал новое постоянное место жительства.
«С нами сегодня молодые люди весьма высокого калибра из всей Европы и Америки», – объявил Поль Ланжевен в первый день обсуждений. Как единственный, не считая мадам Кюри, участник всех прежних Советов Сольвея, Ланжевен заявил, что весьма доволен притоком свежей крови. «Молодой физике нужны молодые физики, – сказал он. – Мы рассчитываем на молодежь; именно она будет писать научные статьи и выполнять бо2льшую часть работы».
Весь предшествующий год Ирен и Фредерик бомбардировали альфа-частицами широкий спектр веществ, следили за появлявшимися в результате нейтронами и наблюдали, как позитроны прокладывают пути сквозь туманные камеры. Одно их примечательное наблюдение касалось двойственного поведения алюминия, подвергнутого бомбардировке альфа-частицами. При прямом попадании атом алюминия поглощал альфа-частицу, которая, как уже было известно, состояла из двух протонов и двух нейтронов. Атом алюминия при этом превращался в атом кремния, высвобождая один из протонов. Но иногда – и это явилось большой неожиданностью – это столкновение порождало атом кремния, нейтрон и позитрон. Ирен и Фредерик назвали эти позитронами «позитронами трансмутации».
Лиза Мейтнер, которая ставила похожие эксперименты, первой выступила с возражениями против идеи французского дуэта. «Я не наблюдала позитронов, существование которых подразумевает ваша гипотеза», – сказала она. Другие члены совета также задавали скептические вопросы, что привело к энергичным дебатам.
«В данный момент мы в полном унынии», – говорил потом Фредерик. Но во время перерыва Нильс Бор, главный архитектор атомной структуры, подошел к супругам. «Он отвел нас с женой в сторону, чтобы сказать, что считает наши результаты очень важными». Вторым человеком, подбодрившим их, стал друг детства Ирен, Франсис Перрен, ныне профессор Коллеж де Франс, а третьим – Вольфганг Паули из Швейцарского федерального института технологии в Цюрихе, автор влиятельного нового учебника по квантовой физике. Другие, похоже, думали, что Ирен и Фредерик снова что-то напутали или упустили.
Седьмой Совет Сольвея, Брюссель, 1933 г. Ирен Кэри сидит вторая слева, прямо за ней стоит ее муж, а слева от нее Нильс Бор. Мадам Кюри сидит ближе к центру рядом с председателем Полем Ланжевеном (слева от нее). Лиза Мейтнер сидит вторая справа, слева от нее Джеймс Чедвик, а через четыре человека справа от нее – Эрнест Резерфорд.
Пораженные холодностью приема, оказанного им в Брюсселе, в следующие пару недель Ирен и Фредерик занялись другой лабораторной работой. А в конце ноября пришло письмо от Лизы Мейтнер, в котором она сообщала, что повторила собственные эксперименты, заново свела статистику и теперь ее находки действительно согласуются с их собственными.
В январе 1934 года, реализуя предложение Франсиса Перрена, супруги возобновили свои эксперименты и следующие несколько дней работали в лихорадочном темпе, придя к поразительному выводу.