После неожиданного бегства Паши на кухне поселилась девушка лет восемнадцати, высокая, русоволосая, стройная – при фигуре. Она пришла с чемоданом и гитарой через плечо. На гитаре был повязан огромный огненно-алый бант.

– Меня пустила на квартиру Ольга Михайловна. Я Нежданова Нина Васильевна, медсестра из второго госпиталя! – по-военному чётко отрекомендовалась она.

Уверенной походкой прошла на кухню, села на деревянную табуретку у стола, поставила чемодан на пол, к нему прислонила гитару.

Вскоре пришла Ольга Михайловна:

– О! Нина, ты тут уже? Пойдём в чулан, я тебе дам матрац и подушку.

Нина обычно уходила с вечера дежурить в госпиталь и там проводила всю ночь. Днём она спала. Проснувшись, сидела, бренчала на гитаре. Если же был свободный вечер – к ней приходили подруги, становилось шумно, то и дело их с улицы вызывали лейтенанты, потом все уходили смотреть кино или на танцы в военный клуб. Я завидовала им, мне тоже хотелось сходить в кино, но у меня не хватало денег даже на хлеб, а не то что на фильмы. Да и, по правде сказать, домашняя работа и присмотр за детьми отнимали всё моё свободное время.

Как было хорошо и просто, когда на кухне жила Паша. На работе она была молодец, у неё в руках всё так и кипело. Нина же была до ужаса ленива и всё старалась проехаться за чей-то счёт. Пол в кухне она не мыла, топить печь не входило в её обязанности.

Как-то рано утром Иван Иванович принёс из поленницы охапку дров, аккуратно разложил их в топке и ловко, с одной спички, разжёг.

– Маня, поставь воду греть! – кивнув головой в сторону двухведёрных чугунов, сказал Иван Иванович. – Вечером Ольга Михайловна будет мыться.

Для меня это не было новостью, я давно знала, что хозяйка брезгует посещать общественную баню. Я безропотно набрала воды и повела детей в детский сад.

Вечером хозяин постучал ухватом по лестнице (это был условный сигнал для прислуги – я должна была бежать на этот стук сломя голову).

– Маня! Почему в печи вода чуть тёпленькая да и в кадушке – ни капли?! – раздраженно закричал на меня Иван Иванович.

Оказывается, Нина, придя с дежурства, увидев, что на печи стоят чугуны с кипятком, помылась, постирала бельё, а потом долила в них холодной воды.

Я от горя и досады света белого невзвидела: «Да что же это такое?! У меня от недоедания темнеет в глазах, кружится голова, когда я тащу полные бадьи воды из-под крутого берега, а она, такая кобыла, только и думает о своих лейтенантах. Ни разу для себя воды не принесла! Всё на готовом! Выстирала, да ещё и выполоскала, когда мы сами с каждой тряпкой бежим на реку, полощем в ледяной воде…»

Однако от своих обязанностей никуда не денешься. Наказала детям сидеть тихо, не озорничать, а сама пошла носить воду.

На улице мороз «с копотью», луна в кругах светит мертвенным светом. Быть непогоде. Обида моя не проходит, слёзы застывают на ресницах. В голове разные мысли, одна другой хуже. Я всё ещё злюсь на Нинку: «Подумаешь, какая цаца, медсестра! Если я никто, значит, меня можно унижать и эксплуатировать? Наверное, я до скончания века буду тут в роли прислуги-подтирушки. А не лучше ли разом свести счёты с этой унизительной и подлой жизнью? Вот броситься в прорубь вниз головой – и всё, за ночь подо льдом далеко течение утащит».

Дурные мои мысли были прерваны ребячьей вознёй, смехом и визгом. К краю крутого берега подъехали санки, на которых была прикреплена большая десятиведёрная бочка. Санки были облеплены детьми, которые с трудом толкали бочку вперёд, точно как на картине Василия Перова «Тройка», но здесь было их человек пять или шесть. Вот они подъехали к спуску. Всем парадом командовала девочка постарше, лет четырнадцати. Она взяла ведро и стала спускаться под берег, а остальных детей выстроила цепочкой. Я быстро набрала свои вёдра и пошла. Когда я поднялась из-под берега, оглянувшись, увидела, как старшая девочка зачерпнула ведро и передала мальчишке, стоящему рядом. Моё горе стало помаленьку улетучиваться. Всем теперь трудно. Всем нелегко.

Я принесла воду, Иван Иванович сам мне открыл дверь: «Ладно уж, не ходи больше, завтра днём наносишь. У Ольги Михайловны сегодня партийное собрание, так что мыться она всё равно не будет». Но я, вылив воду, не уходила и решила высказать всё:

– Это Нина воду издержала! Пусть она и носит. Ишь, какая госпожа! Выстирала бельё и гулять пошла! Паша завсегда для себя носила, пусть и Нина тоже носит!

– Ладно, утром я с ней поговорю, а ты иди к ребятам.

Утром я отвела детей в садик и сразу же зашла в канцелярию техникума, директор был здесь, а также и все остальные – завуч, многие преподаватели и даже староста. Набравшись смелости, я скороговоркой выпалила, что у меня нечем платить за учёбу и я хочу устроиться на завод. С меня, как и положено, сняли стружку, мол, я дезертир и чуть ли не враг народа. В конце беседы преподаватели решили перевести меня на курсы медсестёр. Дали мне направление: «Вот иди, если Дубских там, отдай ей и занимайся, как тебе удобнее. Занятия у них в две смены».

…Пошла уже третья неделя, как уехала Люба, а мне кажется, что её нет уже целую вечность. Деньги на исходе. Вот-вот наступит день, когда будет не на что купить хлеб. Как быть? Дрова тоже кончаются.

Оказывается, я такая неприспособленная к жизни. Как хорошо было жить в деревне у родителей, ни о чём не думая и горя не ведая.

Сейчас мы с Любой словно поменялись ролями. Она в деревне, а я тут мучаюсь с её ребятами. Утром я съела только одну варёную картофелину. Весь день ничего во рту не было, но есть не хотелось, сердце ныло, как перед большой бедой. «И что же она не едет? – думала я про Любу. – Неужели там рожать собралась? Хоть бы письмо написала».

Пришла я за ребятами в садик, в обеих группах воспитательницы предупредили: «Дети сильно кашляют – дома лечите». Что делать? Я и сама знаю, что они кашляют уже не первый день, дома у нас холодно, но, чтобы купить лекарство, нужны деньги.

Я опять оставила дома ребятишек одних и побежала к Черных.

Дуся, поддерживая одной рукой живот, другой схватилась за поясницу:

– Ой! Маня, как хорошо, что ты пришла! Я уже посылала Женьку, да тебя дома не было. Не сходишь ли ты с Женькой на реку, бельё выполоскать надо, настирала вот много, а спину пересекло, никак не разогнусь?

– Дуся, я одна выполощу! Пусть Женя лучше с ребятами посидит, темно скоро, как бы свет не отключили.

– Ну ладно! Санки наши под крышей.

Женька побежала к нам. Я надела рукавицы, погрузила тяжеленную корзину с бельём на санки и потащилась на реку.

– Раз я делаю для людей, надо сделать как можно лучше, – думала я, вспоминая наказы моей матери: «Себе делай как хочешь, а если для людей – старайся, в дело всю душу вкладывай, чтобы тебя не хаяли».

Руки страшно мёрзли. Оттирала бельё изо всей силы и полоскала снова, выворачивая каждую вещь. Хорошо то, что у проруби я одна – вода чистая. Но кто мне поможет корзину с бельём из-под берега вытащить? Вот уже который раз я пытаюсь выкарабкаться, но обледеневшие подошвы кирзовых сапог съезжают, санки с неумолимой силой тянут вниз. Надев через плечо верёвку, я царапаю лед, обдирая руки, снова сползаю к проруби… Слышу, где-то близко залаяла собачонка, так и есть, за водой идёт женщина. Я её прошу, умоляю помочь. Женщина, поставив у проруби вёдра, помогает мне, и мы вдвоём вытаскиваем санки. Бельё в корзине смёрзлось. Затащить корзину домой мне помог Михаил Иванович. Я пообещала утром отжать бельё и развесить во дворе. За работу я получила авансом три рубля.

Ранним утром пошла к Дусе, чтобы закончить свою работу. Развесила бельё, принесла воды.

Дуся, поблагодарив меня, сказала:

– А ты нам носи воду каждый день, мы тебе платить будем.

Я сразу согласилась. Всё же хоть какие-то да деньги на хлеб. На занятия я твёрдо решила больше не ходить, а это значит, что у меня будет свободное время, чтобы носить воду. Обрадовавшись дополнительному заработку, я, счастливая, побежала домой.

Хозяева были на работе, и я, закончив дела по дому, присела отдохнуть, в руки мне попала сильно потрёпанная книга Михаила Шолохова «Тихий Дон», и я незаметно для себя полностью погрузилась в чтение.

Я сидела, замерев, проглатывая главу за главой, и вдруг мне явственно послышались шаги в комнате у хозяев. Кто же там ходит? Сами они на работе, ребята в школе. Я осторожно вышла в коридор и прислушалась, шаги повторились. Я приоткрыла дверь. Боже мой! Нинка роется в ящике стола у Ольги Михайловны. Оглянулась, увидела меня, смутилась на миг.

Но тут же как ни в чём не бывало:

– Ты знаешь, где пластинки у них лежат?

– Нет, не знаю, – ответила я, – и никогда не захожу без хозяев!

– Подумаешь! – фыркнула она, зло посмотрев на меня.

«Сказать хозяевам? – думала я. – Или уж не говорить? Ведь Ольга Михайловна её уважает, она медсестра, а я кто? Ладно уж, промолчу, – решила я».

Вечером Иван Иванович был чем-то раздражён и накричал на меня:

– Как вам не стыдно! Ведь всё же врач тут живёт! Зайдёт кто! А пол-то в кухне?! Ещё девушки называетесь!

– А я-то при чём? – попыталась оправдаться я, от обиды на глазах выступили слёзы. – Это к Нинке гости ходят, а она сроду не моет.

– Вынеси вон ведро из-под умывальника, – уже миролюбиво сказал он, – ведро течёт, весь пол сгноили.

Утром, когда хозяева пошли на работу, двери квартиры закрыли на замок.

В этот день Иван Иванович пришёл домой значительно раньше и, застав у квартирантки подруг, выгнал их, а квартирантке сказал:

– Нина, ищи квартиру и съезжай!

– Почему это? – удивлённо спросила она.

– Да вот по тому по самому, что нечиста ты на руку! У нас уже много кое-чего потерялось, так, пустяк, но ведь и большое воровство с мелочи начинается.

– Позвольте, я ведь не одна живу, – без тени смущения сказала Нина, – у вас же есть ещё квартиранты. Почему вы на меня думаете?

– Слушай, не тебе меня учить! Я ведь старый воробей, в судейской коллегии давно работаю, повидал всяких. Я насквозь людей вижу, кто на что способен. Так что без разговоров, пока я тебя на улицу не вышвырнул. Ишь ты! Да ещё и грязнуля, каких свет не видывал, вон пол-то саженный!

На следующий день у наших ворот со скрипом остановилась машина-полуторка. Сияющая Нинка с красавцем лейтенантом забрали все пожитки, он нёс чемодан, узел с одеждой, а она – гитару. Нинка зло взглянула на меня уничтожающим взглядом, презрительно усмехнулась, и они вышли, хлопнув дверью. На железной кровати остался лежать свёрнутый старый матрац.

Я взглянула в окно. Лейтенант, бросив в кузов пожитки, посадил в кабину свою спутницу, сел, обнял её за плечи, и они поехали.

Ольга Михайловна пришла с работы первая:

– Ну! Съехала наша квартирантка. Ой, и подушку увезла! Ведь подушка-то наша была. Ну да уж леший с ней. Ты, Маня, уж ничего не говори Ивану Ивановичу. Ладно?