– А теперь я хочу сказать несколько слов о Мироне Самойловиче, – объявил председатель в конце отчётного собрания. – За хорошую работу он награждается поощрительной премией в двадцать рублей!

Кроме того, вы знаете, мужик он безответный, уж сколь годов ездил на лесозаготовки, почитай каждую зиму, давайте нынче оставим его дома конюхом, пусть отдохнёт человек!

– За премию благодарствую, – Мирон неловко поднялся с лавки и, глядя в пол, сказал: – Нет уж, поеду я опять, лучше молодого кого оставьте дома. Я уж привык там, робить-то везде надо…

Мирон собрался вместе с другими односельчанами в дорогу и проработал всю зиму в Нижнем Тагиле. Домой он вернулся только весной и, как справный хозяин, который долго был в отлучке, пошёл проверять надворные постройки, заглянул на чердак, спустился в подполье:

– Павла, а откуда у нас столько картошки?

– А из ямы перетаскали.

– Да ты чё это, вить она тут израстёт, пропадёт, издрябнет. Зачем таскали-то?

– Помёрзло много.

– Да ты чё?! Зима-то нонче была тёплая. Сроду никогда в яме не мёрзло.

Немного отдохнув, Мирон пошёл в огород смотреть яму. Павлу словно оса ужалила, она быстро оделась и вышла следом.

– Мирон, не ходи, там потолок обвалился!

– Как потолок обвалился? – Мирон резко остановился, обернулся и удивлённо посмотрел на жену. – Там сруб из свежего леса, я в позапрошлом году всё по уму делал. Яма на высоком сухом месте. Я думал, теперь на всю нашу жизнь хватит, а тут…

Подошли к яме, Мирон стал спускаться в яму по лесенке.

– Смотри-ка, и вправду доски подгнили, – раздался голос Мирона из ямки. – Но это ерунда работа, пару досок перебрать. Жена, тут у тебя кадушка с чем-то, должно быть, с капустой. Беги неси ведра, капусту выложим и кадушку вызнимем[167], да, пожалуй, и сёдни же начну ремонтировать, тут работы-то на полдня.

– Нет, Мирон, яму эту, я думаю, мы совсем завалим. Не надо нам её…

– Да ты чё, баба, сдурела, как же без ямы-то? Ведь она нам необходима! Куда на осень картошку девать будем?

– Не твоя забота! – вдруг взъярилась Павла. – Делай чё говорят! Яму эту мы завалим, а там видно будет! Не будешь делать, чёрт с тобой! Найму, мне сделают!

Мирон подумал-подумал, спорить с его женой бесполезно. Ему жаль было сруб. «Сруб-то хоть убрать, ведь всё новое». Но тут его вдруг шибануло в нос каким-то тлетворным духом, к горлу подступила тошнота. Страшная мысль мелькнула в мозгу, холод пробежал по спине. И Мирон, с побелевшим, как мел, лицом и трясущимися руками, стал вылезать из ямы. Ноги его не держали. Павла стояла у сруба и спросила мужа: «Чё ты побелел-то весь?» Мирон, из последних сил сдерживая рвотные позывы, произнёс: «Придётся завалить, совсем воздуха нет, дышать нечем».

«Неужто! – с ужасом размышлял он. – В этой кадушке кто-то есть? О боже, что за наказанье!» Мирон долго отсиживался во дворе, вдыхал полной грудью тёплый весенний воздух и всё не мог унять дрожь в руках. Но вот немного отошёл, долго и тщательно мыл руки под рукомойником, потом, уже совсем придя в себя, пошёл закапывать яму. Следом за ним в огород вышла и Павла с лопатой, земля уже оттаяла, надо было спешить, ведь скоро посадка в огороде. Вскоре ямы как не бывало, и на этом месте посадили картошку.

На следующий день он спросил жену:

– В деревне говорят, што какая-то учительница потерялась?

– Да куда она к чёрту денется? Нашлась уж! С каким-то хахалем укатила, а теперь давно уж дома! Ходили тут каких-то два дурака, в каждом дому спрашивали про эту вертихвостку. Здря только людей булгачат!

«Плохо, конечно, тогда получилось, – подумала Павла, вспоминая, как учительница пришла к ней в последний раз, – я же и не хотела её убивать. Зачем резать курицу, несущую золотые яйца?

Ворожила-то я ей исправно, а то, что не сбылось, не моя вина. Карты так упали… Ишь ты, осмелилась требовать обратно всё то, что за ворожбу отдала. Да ещё и скандалить стала, кричать да милицией пугать.

Сама виновата! Промолчала бы, может, и живая была, а сейчас лежит вместе с дитём, квасит капусту, – Павла вспомнила, как после удара топором учительница неуклюже осела на пол и из проломленного виска полилась кровь. – Из-за этой дуры даже поспать не удалось! Всю ночь пришлось рубить труп учительницы на куски, а потом ещё складывать мясо да требуху в кадушку с квашеной капустой. Бочка всю зиму простояла в сенях, прикрытая белой скатертью. Соседки иногда брали щепоть, две, пробовали капусту, хвалили, – Павла, вспомнив эту картину, чуть не захохотала, но сдержалась, только бесовские искорки сверкнули в глазах. – Жаль, пришлось капусту в ямку убрать, а то гости стали говорить, что у вас дух в сенках больно тяжёлый, может, где крыса сдохла?»