В июле, в самый сенокос, Павла как-то сказала вечером мужу:

– Утре побегу в Устинята, кум заказывал помочь сгрести сено. Пособить некому.

– Надолго ли? – только и осмелился спросить Мирон, прекрасно понимая, что жена, не терпящая полевой работы, его обманывает.

– Как управимся, может, кум отвезёт, а нет, дак пешком прибегу. Одну ночь и ночую, не боле, а то, может, в обыдень[163] оборочусь.

И верно, только откуда у Павлы и прыть взялась, раным-рано, до солнышка, наспех подоив корову, убежала. «Вот бы на свой покос да с такой прытью! – думал Мирон. – А может, она с вечера с кем договорилась и куда-нибудь уехала? У ней ведь всё от меня тайна».

В Устинятах Павла задержалась недолго и к вечерней управе как ни в чём не бывало была дома, весела и оживлённа, словно и не работала: «Я пришла помогать, а у кума всё готово – кошенина поспела! День-то ведренный, сгрести сено долго ли? Стожок быстрёхонько сметали, и он меня домой отвёз».

На самом же деле всё было совсем не так. Накануне днём она была в Харловском сельпо и узнала, что Савел, продавец магазина, уехал в город за товаром. И Павлу словно бес подтолкнул. Она тут же прикинула, что дорога, по которой поедет Савел, проходит вблизи покоса её брата. «Для вида я поработаю, а сама понаблюдаю за дорогой, – решила для себя женщина, – а там будет видно, что делать».

Восемь вёрст для молодой бабы ерунда, да при том, если ещё у неё есть цель. Павла прибежала в Устинята рано, попив чаю в доме у брата, вызвалась помочь грести сено.

– Спасибо, кумушка, што пришла! – сердечно благодарила Павлу сноха. – Жаль только, поди, напрасно ты за нас беспокоилась, муж-то сегодня на дальние покосы уехал, а тот, который у дороги, уж скопнили, только у болотца осталось немного, – Аграфена замолчала и, сделав губы трубочкой, осторожно пригубила чай.

– Хорошо чаёчку горяченького попить, – заполнила возникшую в разговоре паузу Павла.

– Я вот чё-то с самой весны хредею[164], – начала жаловаться на здоровье сноха, – всё нутро болит. Никуда уж не гожа я, кумушка, стала. Ничего не могу, – Аграфена была рада нежданной гостье. Угощала луковыми пирогами, картофельными шаньгами и тараторила без умолку.

Но Павле не елось, не сиделось. В такой светлый, ясный день у неё в уме вызревала чёрная, как сажа, дума. Она почти не слушала хозяйку – всё её естество, подчиняясь злой неведомой ей воле, требовало крови и мучений. Она с трудом сдерживала себя, чтобы не кинуться на радушную словоохотливую хозяйку. «Лихоманка тебя задери, – думала она, живописно представляя, как её пальцы сжимают тщедушную шею Аграфены». Наскоро, с трудом проглотив кусочек пирога и выпив чашку чая, гостья засобиралась: «Пойду посмотрю, чё там у вас на покосе. Может, у болотца подсохло, так докопну»[165].

Лицо Павлы пылало, жар поднимался откуда-то изнутри, казалось, что душа горит огнём. Ополоснувшись во дворе под рукомойником, Павла зашла в сарай, огляделась и увидела какую-то металлическую деталь. «Тяжёлая, – удовлетворенно подумала женщина, взяв её в руку. – Интересно, что это? Положу-ка я её в мешок, вдруг пригодится». Женщину знобило, она была в радостном предвкушении убийства. В её голове проносились красочные картинки, как она убивает Савела.

Павла вышла во двор, закинула на плечо литовку, трёхрогие железные вилы. Подумав немного, прихватила грабли. Вроде тяжело и неудобно нести, ну да как-нибудь, идти-то не так уж и далеко.

Нигде ни души – в это время все в поле – на дальних покосах. Суходольные луга по ту и другую сторону Устинова лога уже скошены, травы добрые, много копен и стогов. Красота. Дальше идут поля ржи, которыми играет разгулявшийся ветер.

Вот и покос, о котором говорила Аграфена. Копны стоят у самой дороги. Павла, делая вид, что поправляет копны, внимательно наблюдает за пустынной дорогой. «Неужели Савел поедет другим путём? – напряжённо размышляла Павла. – Если с утра из города выехал, то, кажись бы, уж должен быть здесь? Неужели на Кулики к кому заехал?»

Но Павле ждать пришлось не так уж и долго. Сначала она услышала лошадиное фырканье, натуженный скрип колес, а потом из-за поворота вынырнула тяжелогружёная телега. Схватив грабли, Павла подбежала к дороге.

– Здравствуйте, Савел Михайлович! А я и не узнала тебя издали-то!

– Здорово, землячка! – Савел придержал лошадь. – Каким чудом здесь? Никак сено гребла?

– Да вот брату помогаю, всё уж сгребла и скопнила. Жду вот его. Обрадовалась, думала, уж он едет. Где он там пропал? Вить мне домой надо к управе-то. Ужо с тобой доеду до свёртка-то.

– Садись, Павла, о чём говорить! Вот тут, возле ящика.

Павла, хлопнув по мешку рукой, спросила:

– Чё везёшь в мешках-то, поди, всё сахар?

– Вот эти два мешка с песком[166], – показал рукой Савел, – а в том вон – манка, а в ящиках конфеты и папиросы.

– И всё?

– А чё ещё боле-то? И так лошади тяжело, мешки-то чуть не по центнеру, – Савел достал чёрный сатиновый кисет с махоркой, оторвал от аккуратно сложенной газетки кусок бумаги для закрутки и стал скручивать цигарку.

Павла незаметно соскользнула с телеги и пошла рядом. Савел чиркнул спичкой, но та, толком так и не загорев, сразу же потухла от порыва ветра. Вторую зажжённую спичку он спрятал в ладонях и, наклонясь, старался прикурить. Павла, перехватив поудобнее мешок с металлической деталью, сильно, по-мужски, размахнулась и ударила Савела по голове. Возница упал в передок телеги. Лошадь шарахнулась, но Павла быстро взяла её за повод и завела на мост. Кровь из раны уже залила щеку, шею мужчины, затекла за ворот рубашки. Павла, бросив отрывистый взгляд в сторону деревни, одним рывком скинула безжизненное тело с телеги под мост. Туда же выбросила и орудие убийства.

Взяв лошадь под уздцы, она повела её от дороги в сторону покоса брата. Подъехав к стожку, Павла вилами своротила полкопны и спрятала в сено товар с телеги. Вид женщины был ужасен – дьявольский блеск в глазах, перекошенный в злобе рот, скрюченные, как когти хищника, пальцы рук. В этот миг она была готова убить случайного прохожего, любого невольного свидетеля её преступления.

Озираясь по сторонам, Павла вывела лошадь с пустой телегой на дорогу и, стегнув вожжами по крупу, отпустила её. Затем женщина спустилась под мост, осмотрела тело возницы: «Его скоро здесь могут найти, – подумала она, – но что делать? Не бежать же сейчас в деревню за лопатой, придётся ждать ночи. И теперь ещё юбку и фартук замыть надо». Ближе к деревне в речушке есть глубокие ямы. Павла осторожно под берегом за кустами ивняка пробралась незамеченной до омута, разделась, помыла себе одежду, лицо и руки.

– Павла, где ты? – далеко по речушке разнёсся крик брата.

– Здесь! – ответила Павла. – Подожди, я сейчас обкупнусь и выйду, – она быстро оделась и выбралась из-под берега, помахав рукой стоявшему на мосту Сергею.

– Купалась, чё ли? Дак вить тут грязь одна! Я подъехал, смотрю, вилы, грабли валяются, всё разбросано!

– Торопилась я, – невпопад ответила Павла.

– Чё с тобой, ты как будто не в себе? – пристально взглянул на сестру Сергей.

– С чего ты взял? Всё в порядке.

– Гляди-ко, кто-то мой стожок разбросал! – ринулся к сену Сергей, увидев непорядок. Но вдруг замер и удивлённо произнёс: – Да тут какой-то мешок! – И стал быстро разгребать сено.

Павла кинулась к брату:

– Не разгребай! Это моё! Я тут зарыла!

– Чё! Как твоё? Откуда? – лицо Сергея вытянулось, побледнело, губы затряслись.

– Чё, доносить пойдёшь в сельсовет? Заложишь? – сестра с вызовом посмотрела на брата. И с превосходством заявила: – А вон там, под мостом, убитый продавец лежит! Да! Я убила его и ограбила! Вот! Тут два центнера только одного сахарного песку, крупа, конфеты, папиросы целые ящики. Поможешь мне, пополам поделим!

– Ну и стерва же ты, подлая! Чё же ты наделала?! Ведь ты меня в тюрягу запросто на старости лет посадишь. Вот сволота! До чего додумалась! Из-за этого и бежала ко мне, чтоб вот тут, у меня под носом, проезжего человека убить. Чтоб меня ни за што ни про што в тюрягу до смерти упрятали, а ты, гадина, чистенькая, ни при чём. Чё тебя, дуру этакую, приспичило его у моего покоса пристукнуть, а не у своей Вагановой? Теперь в перву голову меня таскать по допросам будут. Убил бы я тебя вот теперь, как гадину какую! – вскоре Сергей, устав ругаться, стих.

– Кум, давай лучше подберём стожок, а товар спрячем.

– Ишь чё выдумала! Даже не прикоснусь к сену, пусть изгниёт вместе с твоим награбленным добром. Я хоть так оправдаться, может, смогу. Скажу, знать не знаю, кто тут чё спрятал. У меня свидетели есть, што копны я давно поставил. А сейчас давай садись в телегу, я тебя домой отвезу. И боле тут не появляйся, чтоб я не видел.

Сергей отвёз сестру до вагановской пашни и на прощанье сказал: «Иди дальше одна. Мне надо за травой ехать. Ладно уж, если всё обойдется, после дам знать».

Попрощавшись с Павлой, он свернул с дороги и поехал лесом. «Что теперь делать? – думал он. – Под мостом убитого быстро найдут. Тепло сейчас, завоняет. Нужно бы землёй прикопать».

Домой Сергей приехал уже затемно, накормил лошадей и направился к председателю.

– Христом Богом прошу, отпусти в больницу, бабе моей шибко худо.

– Дак вить ночь теперь?

– А если она до утра не доживёт? В больнице-то вить и ночью дохтура. Если чё, может, в Ирбит направят.

– Ну, езжай, чё уж тут поделаешь?

«И чё это ты меня везти в больницу выдумал, не так уж я и больна?» – изумилась неожиданному поступку мужа Аграфена. «Молчи знай, раз везу, дак езжай. Пока время есть, а то потом, может, некогда будет по больницам ездить».

В Знаменской больнице дежурный врач, осмотрев больную, не нашёл причины оставлять Аграфену в стационаре и велел утром прийти на приём.

– Граня, я тебя к сестре завезу, – обратился к жене Сергей, – переночуй у неё. Зачем тебе сейчас домой трястись? Погости у родни в Знаменке.

– А ты-то как?

– Я завтре за тобой приеду.

«Всё-таки хоть какое-то, да алиби», – размышлял Сергей, возвращаясь к месту преступления. Оставив в кустах лошадь, он спустился под берег. Жутко. Глухая ночь, тишина. Вот и труп. Воды под мостом мало, самое большее, по колено. Берег крутой, под мостом земля рыхлая, так и осыпается. Сергей взял лопату и стал обваливать подмытый речушкой берег, проверяя на ощупь, скрыла ли земля тело. «Вот бы хорошо фонарь, – подумал Сергей, но сразу же одёрнул себя: – Светить-то нельзя, вдруг кто увидит? По реке-то далеко видать. Да и фонаря-то нет».

В июле ночи коротки. Утром Сергей заехал за Аграфеной, и они поехали в Ирбит.

– И чё ты так моим здоровьем озаботился? – спросила мужа недоумевающая Аграфена.

– А почему бы тебе к добрым дохтурам не показаться? Я уж давно тебя хотел в город свозить, да всё времени не было свободного. А теперь уж и у председателя отпросился, а то страда подойдёт, совсем не вырвешься.

Когда Сергей с Аграфеной вернулись из города, труп был уже обнаружен, а местные жители допрошены. Следствие закончилось арестом двух пьянковских мужиков, которые вместе с Савелом получали товар и ехали с ним до Куликовских хуторов.

«Ну вот и хорошо, нашли козлов отпущения, – думал Сергей. – Сейчас бы ещё товар перепрятать, и тогда уже все концы в воду!»

Мирон Самойлович не особенно был удивлен, когда его жена привезла полмешка сахара, крупы и килограмм десять дорогих конфет. Но, когда он увидел фанерный ящик, забитый до отказа папиросами «Дукат», стал подозревать шурина в убийстве Савела. Также он понял, что и его жена каким-то образом с этим связана, но узнавать и выспрашивать он побоялся. «Боже упаси! Лучше не связываться и виду не подавать, – думал он, – а то не ровен час и меня ухайдакают». И он молчал, когда пил чай с сахаром, брал из красивой хрустальной вазочки шоколадные конфеты, закуривал дорогие папиросы «Дукат», но перед глазами всегда вставал образ Савелка – маленького, дрожащего от холода, бедно одетого и сопливого.