– Как там наша бабушка? – спросила мама, посмотрев на меня. – Федьша-то с Костей после лесозаготовок домой не вернулись, в Надеждинске робить остались… Пойду-ка я, завтра её попроведаю.

– А я, а я?!

– А ты дома, по хозяйству останешься, – полушутя-полусерьёзно ответила мама.

Ну как я могла остаться дома, если мама собралась идти не куда-нибудь, а к бабушке, к моей бабушке Сусанне! Я так просилась, столько канючила, что мама засмеялась и сдалась:

– Ладно уж, вместе пойдём! Только ведь шибко рано вставать надо, да и идти-то не близко!

– А ничё, мама!

Встали мы на рассвете, мама подоила корову, и мы пошли. Было прохладно, зябко и сыро от обильной росы. На покосах, точно толстые барыни, стояли круглобокие зароды. Нет веселее сенокосной поры в лугах. А уж воздух! Дыши – не надышишься!

– Да, кажись, сам бог вас послал! – обрадовалась нам бабушка. – День-то вон какой! Покос я выкосила, так да сяк сгребла, скопнила. А вот метать-то как? Никите Осиповичу говорила, обещал, да вить у его тоже своя работа. Вот сёдни мы и соберём сено в стожок! Острою[116] мне уж поставили, веток-подпор я сама нарубила.

Сейчас я самовар поставлю, чайку попьём, – засуетилась Сусанна, – да и пойдём, благословясь, стаскивать сено-то к остожью[117].

– Некогда, мама, чаи распивать, поедим так, да и пойдём скорее, – махнула рукой Парасковья. – Ты бы уж совсем к нам переехала. Чё тебе одной-то тут мучиться? Восемьдесят второй год, а ты всё сено косишь да дрова рубишь.

– О, дрова-то пустяк. Лес-то рядом. Я сушняк завсегда могу притащить, а вот с сеном хуже. А насчёт того, что к вам переезжать… А вдруг вернутся домой-от басурмане? Как оне без меня-то будут?

– Да проживут как-нибудь! Мужики ведь уже – скоро в армию! – недовольно воскликнула Параскева, вспоминая непутёвых Федьку и Костю.

Мы поели и пошли метать в стог сено. Мама с бабушкой стаскивали сено на вилах и сразу укладывали в стог, я за ними подскребала (подбирала упавшее с вил сено).

– Маньша, залезай на стог, притаптывай сено! – приказала мне мать.

Я уже не раз стояла на стогу и знала, как притаптывать. Это ведь одно удовольствие! Ходить вокруг острои, приминать сено, чтобы стог был красивый и не кривобокий. Это своего рода искусство. Стог растёт, становится выше и выше, с него далеко видать кругом!

Бабушка нет-нет да и подаст мне наверх осиновых веток, их надо уложить на стогу крестом, завив вершинками за острою. Это чтобы стог не оседал и сено ветерком продувало.

Я смотрю с высоты, как мама и бабушка, обсыпанные сенной трухой, то с одной, то с другой стороны умётывают стог, прихлопывают его бока вилами. Вот, наконец, и последние пласты: «Маньша, вершись!» – кричит мне снизу мама. А я уж знаю, как надо вершиться. Остроя теперь только чуть-чуть выставляется из стога, держаться наверху трудно – места мало, – только лишь ступить ногой. Мама и бабушка подают мне сено уже совсем маленькими пластиками, я аккуратно укладываю их у острои.

– Маньша, лови верёвку! Слезай!

Держась за верёвку, я съезжаю, будто зимой с горки. Мама и бабушка напоследок сгребают осыпавшееся возле стога сено, мы собираем его в мешки и идём домой.

Пока бабушка кипятила воду в самоваре, мы с мамой три раза сходили в лес за хворостом.

– Вот бы ночевали у меня, гостьюшки предорогие, работницы мои славные! – упрашивала нас бабушка, смотря на нас подслеповатыми глазами, наполненными радостью встречи.

– Идти нам надо, чтоб к управе домой поспеть, а то отец браниться будет! Я ведь даже корову подоить никому не наказала! – со вздохом ответила мама.

…Мы пьём чай. Из открытой створки окна веет прохладой и запахами выкошенных лугов. Благодать… Красота… Мир и покой!

«Вот бы мне теперь маленькую избушку жить-то, – подливая чай, говорит бабушка, – на што мне такой дом? Зимой и так уж горницу не топила. Не надо было малуху-то нарушать. Не дано человеку знать наперёд. Пошто бы вот Ондрию с Харисой умирать? Детей вот оставили, ни туды ни сюды, мне на мученье. Отправили их осенью на заготовку леса – одна осталась, да и при них-то ишо хуже. Чё заробят – пропьют да пьяных товарищей наведут. Одно расстройство – оба в дедка Захара. Без отца, без матери дак чё из них вышло? Ничё путного. А вот отец-то бы был, этого бы и не было. Жисть-то наша, да не нами устанавливается…

Я вот ночами лежу на печи да всю-то ноченьку думаю о своей жисти. Век-от мне Господом долгий дан. Штоб, значит, мук больше всех перенести…

Зимой, под весну, наш хутор волки одолевают, проклятущие. Видимо их невидимо, к дому подбираются, воют на всяки голоса. А я лежу без сна и в уме всё перебираю и думаю, вот, Паня, ведь родитель мой шибко богатой был. А на его богатстве как будто проклятье какое было. Даже чё он дал мне в приданое – всё прахом пошло, ни от чего пользы мне не было. Корову, лошадь дал – от сибирки сгинули. Одёжу я распродала всю, чтоб новую лошадь и корову завести…

Всю жисть несчастья сыпались, как горох из худого мешка, на нашу семью. Вот и дом теперь стоит бесполезный, ничё ни к чему. Не надо было у Фёдора дом-от покупать. Лучше уж у кого-то у чужого. Фёдор и сам скоро обеднел и умер, и ребята его стали нищими – по строкам пошли.

Строил церковь, а где она? Как век ничё не было! На том месте голым-голо. От всего богатства только ямы остались, где глину для кирпичного завода брали. Прядеинцы их заваливают-заваливают, уж весь хлам туда свезли и завалить не могут. И если в копанцы падёт какая скотина, недобрым словом вспомнят Елпановых… Вот и думай, как жить-то. Где правда-то?»