Столы в читальном зале были сдвинуты, благодаря чему освободилось пространство для импровизированной сцены. Дети в самодельных костюмах метались за занавеской из простыней, а Варя, присев на корточки, поправляла крылышки из марли на плечах десятилетнего Феди Молчанова. Мальчишка был худенький, но с торчащими ушами и серьезным лицом и потому совсем не похож на комарика.

— Не бойся, Федечка, — тихо говорила Варя. — Просто говори громко и помни: ты самый храбрый.

Федя кивнул, сглотнул и приподнял подбородок.

Аркадий сидел в третьем ряду, рядом с матерью троих детей и воспитательницей из детского дома — полной женщиной в сером платье, державшей на коленях сверток с пирожками. Окна были распахнуты настежь: июльская жара все никак не отступала.

Занавес дернулся, и на сцену выбежала девочка в костюме мухи. Зрители зашумели, захлопали. Муха закружилась, замахала руками-крыльями и пропищала что-то невнятное. Федя выскочил следом, растопырив руки с привязанными к ним картонными крылышками. Он пробежал по сцене, споткнулся о край ковра, но удержался и громко объявил:

— Я — комар! Я тебя спасу!

Зрители рассмеялись. Аркадий тоже рассмеялся, даже вскинул руку на эмоциях и снова перевел взгляд на Варю. Она стояла у края сцены, следила за каждым движением детей, подсказывала шепотом. Ее лицо светилось — спокойное, сосредоточенное. Никитин на мгновение забыл обо всем: об убийстве Константина Ильича, о слесаре из Мосгаза, о той тревоге, что жила в нем с самого начала этого дела. Здесь, среди детского смеха и неуклюжих реплик, приходило убеждение, что мир все-таки устроен правильно.

Муха снова закружилась, Федя замахал руками, изображая полет, и вдруг его крыло зацепилось за стул. Картон затрещал, оторвался. Мальчик замер, растерянно глядя на обломок в руке. В зале повисла тишина.

— Ничего, — негромко сказала Варя со своего места. — Комар и с одним крылом летает. Продолжай, Федя.

Федя выдохнул и снова ринулся освобождать муху от паука. Зал снова засмеялся, и напряжение спало.

Аркадий оглядел зрителей: матери, дети помладше, две воспитательницы. Ни одного мужчины. Все спокойно. И все же он не мог избавиться от ощущения, что что-то не так. Он не знал, что именно, но это навязчивое чувство сидело где-то под ребрами, тупое и тяжелое, как старая контузия.

Снаружи раздался пронзительный скрип тормозов. Аркадий вздрогнул, повернул голову к окну. Машина из отделения. Хлопнула дверь.

Дети на сцене продолжали играть. Паук упал на пол, Федя победно вскинул руки. Варя захлопала в ладоши, показывая, что пора кланяться. Зал присоединился к аплодисментам.

В дверях появился милиционер. Молодой, красный от жары. Он быстро оглядел зрителей, нашел глазами Никитина. Шагнул вперед.

Аркадий уже поднялся и начал пробираться между рядами, стараясь не шуметь. Варя обернулась, встретилась с ним взглядом. Он едва заметно качнул головой: мол, все в порядке. Но сам не верил в это.

Милиционер вышел в коридор, Аркадий следом за ним. Дверь за ними закрылась, приглушив детские голоса.

— Товарищ майор, — милиционер сбивчиво заговорил, вытирая лоб рукавом, — вас просили срочно приехать. Полковник Пинчук ждет.

— Что случилось?

— Участковый Сидоренков убит. Сегодня утром.

Аркадий замер. В коридоре было тихо. Где-то наверху скрипнула половица.

— Кто такой Сидоренков?

Аркадий уже догадался, но еще не терял надежду, что его догадка неверна.

— Тот, который оружие в мусорном баке нашел и принес его в отделение. А сегодня ночью его… — Милиционер осекся. — Полковник Пинчук все объяснит.

Аркадий махнул рукой:

— Иди. Я сейчас.

Милиционер развернулся и быстро пошел к выходу. Аркадий остался стоять в коридоре. За дверью хлопали, смеялись. Варя что-то говорила детям. Он слышал ее голос — тихий, ласковый. Хотелось вернуться, досмотреть спектакль, потом проводить ее до дома, не говорить ни о чем важном, просто идти рядом в этой июльской жаре и знать, что все хорошо.

Но все было нехорошо.

Он приоткрыл дверь, заглянул в зал. Варя стояла у сцены, помогала детям снимать костюмы. Он поймал ее взгляд, виновато пожал плечами. Она поняла. Улыбнулась — грустно, но с пониманием.

Аркадий вышел на улицу. Машина стояла у подъезда, мотор работал. Он сел на заднее сиденье, захлопнул дверцу. Водитель резко рванул с места.

* * *

Пинчук встретил его в своем кабинете. Стоял у окна, курил, не оборачиваясь. На столе лежала папка с делом — тонкая, новенькая. Рядом валялась пачка «Беломора» и стояла пепельница, полная окурков.

— Садись, Никитин, — сказал Пинчук негромко.

Аркадий сел. Подождал.

Пинчук затушил сигарету, повернулся. Лицо у него было усталое, серое.

— Участковый Сидоренков. Сорок два года, семья, двое детей. Патрулировал свой участок, проверял дворы. Заглянул в мусорный бак у дома четыре на улице Тельмана — и нашел оружие. Замотанные в тряпку семь ППШ с полным боекомплектом и одна польская винтовка системы Маузер. Принес все в отделение, составил протокол изъятия. Молодец и герой, получил благодарность и премию.

Пинчук взял со стола папку, бросил ее перед Аркадием.

— А сегодня утром жена, придя с ночной смены — в метрополитене работает, — нашла его у двери в квартиру мертвым. Застрелен. В затылок. Одним выстрелом.

Аркадий открыл папку. Фотографий еще не было, только протоколы. Он пробежал глазами по строчкам. Время смерти — примерно между десятью вечера и полуночью. Дверь не взломана. Следов борьбы нет.

— Неужели в десять вечера никто не слышал выстрела на лестничной клетке? — удивился Аркадий. — Там будет такое эхо — барабанные перепонки вылетят.

— Результатов экспертизы еще нет, но предварительно — что-то там с кровью не то. В общем, разбирайся.

Аркадий закрыл папку, посмотрел на Пинчука:

— Почему я?

Пинчук помолчал. Достал новую сигарету, закурил.

— Я думаю, это связано с твоим делом. С убийством в детской библиотеке.

— Вы сказали, оружие нашли в мусорке на улице Тельмана, рядом с домом четыре? — уточнил Никитин.

— Да.

— Убитый Константин Ильич Блинов проживал на этой же улице, только в доме восемь.

— Я знаю. Но пока не понимаю, что это знание мне дает… Жаль Сидоренкова. Хороший, честный был мужик. Таких не убивают просто так. — Пинчук выдохнул дым, прищурился. — Так что подключайся. Официально дело ведет Кушнир из четвертого отдела. Ты — как консультант. Но твои полномочия я не ограничиваю. Понял?

— Оружие, которое нашли в баке, я могу посмотреть? — спросил он.

— Конечно. В сейфе отделения хранится. Проверяем по учетам. Пока ничего… — Пинчук глянул на часы. — Все, езжай, машина ждет.

Когда Аркадий уже взялся за ручку двери, полковник добавил:

— И будь осторожен, Никитин. Кто бы это ни был — он опасен. И он уже знает, что мы его ищем.

Аркадий ничего не ответил. Пошел по коридору к лестнице. Нога снова заныла — так всегда бывало, когда он долго стоял или быстро ходил. Он спустился вниз, вышел во двор управления. Машина стояла у ворот.

Он сел, захлопнул дверцу. Водитель повернулся.

— На Бауманскую, товарищ майор? — уточнил он.

— На Бауманскую, — подтвердил Аркадий. — Но только через Кирова. В библиотеку на секунду заглянем.

Машина развернулась, выехала на улицу. За окном мелькали фасады домов, трамвайные линии, редкие прохожие. Аркадий смотрел в окно и думал об оружии в мусорке. Об участковом, застреленном в затылок. И о том, что этот кто-то готов убивать, чтобы все-таки заполучить оружие и убивать еще больше.

Машина свернула на Кирова, притормозила у библиотеки. У подъезда толпились дети, воспитатели. Аркадий почувствовал, как оживилась его недобрая интуиция, и он понял: случилась беда.