Моими соседями по комнате были люди, состоявшие в подчинении у Дона. Они занимали позиции между Тульской и Танковой посадками. Сам Дон получил ранение, а его люди выяснили, что их нет в списках полка, а также открыли общую для многих солдат тех смутных времён проблему: никто из них не получал зарплату. Все они подписали контракт в один день с другой бригадой, чей пункт постоянной дислокации находился вообще в Ленинградской области. Когда их взвод привезли на позиции нашего полка, им пообещали, что они будут официально переведены, а пока находятся в статусе прикомандированных. Чтобы у донских возникло больше доверия к этим обещаниям, раз в неделю у них забирали списки личного состава с личными номерами под каждой фамилией и говорили, что скоро придёт перерасчёт, и им начнут платить денежное довольствие в полном объёме.
Когда от взвода практически ничего не осталось, они вышли на командование батальона и сказали, что временно покидают позицию. Им дали добро. Часть людей отправились на поиски родной бригады, а прочие распределились на другие работы. Кто начал работать при штабе батальона, а кто остался у Старшины.
Я подружился с Лёхой из донских. У Лёхи был позывной «Псих». Потому что он был почти как блаженный. Он был очень добрый и всё, что имел, отдавал людям. Он и на войну-то пошёл, потому что был за справедливость. Его не мобилизовали бы — он был не годен по состоянию здоровью и даже срочную не служил. Ему не нужны были деньги — у них с женой был бизнес.
Когда мы жили в этой комнате, Лёха за свои деньги купил машину — ВАЗ «шестёрку». На ней он подвозил боекомплект на позиции, еду, забирал раненых и мёртвых. Кроме седана Старшины и этой шестёрки, напомню, другой техники в батальоне не было. Ни одной машины, ни одной коробочки. До ближайших медиков от позиций было километров десять. Вопрос, что случится с раненым, если его не эвакуируют с помощью транспорта, думаю, из разряда риторических. Лишь благодаря таким невоенным автомобилям у раненых появлялся шанс на спасение.
Лёха всегда, будучи в городе, набирал, как ребёнок, лимонадов, вареной сгущёнки, колбасы, сигарет с кнопкой, приезжал к нам и раздавал всем. Ничего не прося взамен. Он никогда ни в чём не отказывал людям.
Помню, утром я проснулся от того, что по мне кто-то ползает и пищит. Открываю глаза — на мне маленький серый котёнок. Его к нам в комнату Лёха притащил. Он сказал, что котёнок сам подошёл к домику. Это, мол, добрый знак. Все живы останемся. Хотелось бы мне в это поверить. Мне было приятно, что среди десятка спавших в комнате котёнок выбрал именно меня. Я вышел на улицу, а котёнок побежал за мной. На улице так хорошо было: чистое небо и яркое солнце. Была тишина. Никто не стрелял. Котёнок носился по двору, залезал на дерево, потом перепрыгивал на другое дерево, иногда спускался, подбегал к солдатам, они его гладили, он мурчал, а затем вновь принимался по-кошачьи шалить. Я смотрел на это всё, курил первую с утра сигарету, пока мимо ходили пробудившиеся солдаты, и думал: Господи, может, и правда всё хорошо будет?
Лёха вообще очень любил животных. По деревне бегало две лошади. Жеребёнок и мать. Очень красивые, белого окраса. Когда они среди ночи подходили к домику, где жили мы, Лёха выходил их кормить хлебом. И радовался, когда они с его рук принимали пищу. В такие минуты Лёха был счастлив. Думается мне, во время каждого обстрела деревни Лёха переживал за лошадей, как бы их не зацепило осколками.
У одного пацана, который пришёл на отдых с посадки Тулы, того самого очкарика, с кем я бежал за АГСом, Стаса, был день рождения. Ему исполнялось девятнадцать лет. Он был альтернативщиком. То бишь тем, кто заключил контракт на два года вместо года прохождения срочной службы. И сделал он это до войны. У Стаса была проблема — он потерял очки и не видел без них. Лёха узнал про очки и про то, что у Стаса день рождения. Он отвёз его на машине в город, купил ему всяческих сладостей и приобрёл для него какие-никакие окуляры, чтобы тот хоть что-то видел. Лёху никто об этом не просил. Он это сделал по собственному желанию. Потому что был таким человеком.
Как-то днём мы с Лёхой стояли на крыльце и курили. Рассуждали о нашем мире. Он сказал, что хотел быть за справедливость, и поэтому пошёл на войну добровольцем.
Стас приходил, как правило, с другими ровесниками. Они втроём жили в одном блиндаже на Туле. В деревню откатывались мыться, стираться, отдыхать у Старшины в доме. И если у товарищей Стаса была надежда — скоро истекала их полугодовая командировка, и они возвращались в родные ракетные полки, то Стас был именно что официально переведённым в мотострелки.
Он редко выражал эмоции и всегда был спокоен. Кто-то над ним посмеивался, но я, наоборот, восхищался его внутренним стержнем, никак не соответствующим внешности: пусть он пухлый, пусть носит очки, он очень спокойно реагирует на внешние раздражители, я не видел у него и тени страха.
Стас, рассуждая о страхе, прилётах, взрывах и пулях, говорил: «Если суждено». Тут люди часто становились фаталистами. Говорили, что бояться нет смысла. Своей пули не увидишь, своей мины не услышишь. Это позволяло не поддаваться панике и делать свою работу.
Мне было тогда искренне интересно, что суждено Стасу. Пройдёт ли он эту войну, выживет ли. Я забегу несколько вперёд в рассказе о нём.
Стас получил ранение в начале двадцать третьего года. Он ненадолго вернулся домой. Повидался с родителями. А потом его отправили обратно на фронт. Он не был трусом, повторюсь. Говорили, Стас был очень печален после побывки по ранению. Он мало говорил, но окружающие видели его тревогу и грусть: эта проклятая война продлится ещё десять лет, и ничего в жизни у него не будет, только окопы, прилёты — и всё. Мужики пытались его подбодрить. Говорили: «Тебе же только девятнадцать…»
В конце двадцать третьего года Стас подорвал себя гранатой. Ему тогда уже исполнилось двадцать. Он не выдержал этого всего. Война сожрала его молодость и душу. У войны получилось сломать человека. Довести до отчаяния. Он не был слабым. Он просто устал гнить в окопе с мышами и быть лишь целью для вражеской артиллерии и дронов. Он хотел быть человеком. И так получилось, что он выбрал смерть.
Когда у одного из пацанов уже подходил срок командировки, он остался на постоянное место жительства в доме Старшины, в другой комнате. К нему тогда приклеился шуточный позывной «Дембель». У него был телефон с местной сим-картой, и я часто ходил с Дембелем на поляну перед домом, где на одном из холмов можно было поймать связь. Попытка дозвониться порой занимала очень много времени. Иногда десять минут можно было набирать номер. Я звонил только матери. Разговоры были не очень долгие, не очень откровенные, чаще всего я пытался её обнадёжить рассказами, что всё хорошо, скоро мой контракт закончится, и я вернусь домой.
Я не находил в себе смелости позвонить тебе. Я знал, ты ждала моего звонка, и я обещал при первой же возможности выйти на тебя. Прости. Я не мог.
В те дни в свободные от работы минуты я любил рассматривать небо, что было много чище неба над Снежной посадкой. Я смотрел на яркое солнце, на голубые просторы и редкие облака. Я чаще начал вспоминать свою жизнь. Думать о ней. Вспоминал о тебе. Чего таить, Алину тоже вспоминал.
С мыслями об Алине в моей голове проносился целый ряд картин прошлого, разных ощущений и ассоциаций. Пригородные электрички, жёлтый свет лампы в хрущёвке, курение на балконе, с видом на кирпичные дома, двор с катком, сирень майская, ромашки июньские, пыль шкафов и старый лак, цоканье каблуков по кривому асфальту, ветер, теребящий подол платья, чистые улицы провинции, такой, какая провинция есть в идеале.
Я думал о её глазах. У Алины были глаза, каку меня. Серого цвета. Пигментация наших глаз складывалась из пейзажей русской зимы, хвойных лесов, вязких болот, зеркальных озёр, текущих подо льдом рек, мха на булыжниках, земли с редкой травой и вымирающими северными цветами на полянах, где падает свет от неяркого солнца.
Когда я думал о тебе, то представлял Озерки, свет солнца и мрак холодной ночи. Залив и песок вперемешку с мусором, магические кладбища, матрас на полу вместо кровати, редкие встречи, тишину среди шумной толпы. Вокруг меня в этом клубке чувств сновали сотни машин, подкрадывались троллейбусы, в этих воспоминаниях в моих руках был небрежный пёстрый букет, запакованный в курсовую работу о белой эмиграции. Я вспоминал твои лукавые тёмные глаза, сквозь которые можно было рассмотреть палящее солнце, пустыни, редкие оазисы, многолюдные базары, закрытые синагоги. Почему-то ты казалась мне тогда совершенно чужой. Иностранкой, встреченной случайно. Такой несбыточной. Наверное, серьёзная контузия у меня была, наверное, слишком сильно я сошёл с ума, но такие мысли мне и заблокировали желание позвонить тебе. Я пытался с этим бороться, чтобы найти силы и набрать твой номер, чтоб десять минут кряду долбить по кнопке вызова в телефоне и упрашивать мобильные вышки ближайшего города донести мой голос до тебя. Попытки не увенчались успехом. Я тебе так и не позвонил.