От Снежной до Тулы мы сделали несколько ходок туда и обратно, перенося своё имущество. Уже под конец транспортировки, когда мы курили, сидя под кустами, к нам вышел лейтенант Тула и начал распределять нас по ячейкам своего взвода. Он вспомнил меня. Почему-то даже улыбнулся. Не знаю, пронеслись ли у него в голове воспоминания о том мужике, которого он по ошибке застрелил и которого я с другими солдатами половину ночи тащил до школы.

Меня определили на первый пост Тулы, который ближе всего к дороге. Только я повесил на сук автомат, прислонил бронежилет и каску к дереву, как пришёл Снег и отдал мне приказ взять с собой двоих пацанов из числа тульских и бегом добраться до Снежной посадки, принести оттуда автоматический гранатомёт и несколько улиток с гранатами к нему.

Я обратно влез в средства защиты. Поздоровался с пацанами, которые отправятся на эту пробежку со мной. Им было по девятнадцать лет. Они были низенькие. Один в очках, а у другого едва пробивались усы. Всё, на что я обратил тогда внимание.

Выйдя к дороге, мы ускорили шаг, плавно переводя движение на лёгкий бег. Навстречу нам шли вчерашние мобилизованные. Они несли с собой всё своё имущество: спальные мешки, баулы и рюкзаки. Я спросил их о том, куда они держат путь. Мужики отвечали, что идут к зданию администрации, где находится командир роты и куда их изначально привезли. Я не понял, о какой администрации они говорят и зачем туда направляются.

В самой Снежной посадке осталось совсем немного народа. Они сидели возле окопов и усталыми глазами глядели на нас. Я попытался у них подробнее узнать о том, куда их товарищи направляются. Какой-то мужик мне коротко и ясно ответил: «Бегут».

Я никогда до этого не разбирал АГС, но интуитивно смог понять, как отделить станину от ствола. Я взял сам гранатомёт, один парень закинул на себя трёхногу и повесил улитку на ремешке. Другой взял ещё одну улитку в руки. Мы помчались обратно, стараясь успеть до того, как туман сдует ветром и его пелену пробьют слабые лучи солнца.

Возвращаясь, я увидел, что на подходе к Туле нас ждёт Снег. Мы чуть отошли в поле и начали разворачивать гранатомёт. Собрали его в боевое положение. У Снега даже получилось дослать гранату в казённик. По рации на него кричал Говорун. Требовал звук АГСа, выражал своё недовольство отсутствием выстрелов и разрывов, матерными словами приказывал ускориться.

Чтобы правильно прицелиться и выстрелить, наших минимальных навыков не хватило. Мне наказали бежать за Тамерланом.

На бегу я вспоминал все эфиры Тамика об этом гранатомёте. Он любил минимум два раза на дню смотреть в сторону гранатомёта и рассказывать его технические характеристики, его специфические особенности, тактику работы с ним, и вообще, если бы я его слушал внимательно, мне бы даже не пришлось тогда бежать за ним. Я бы мог спокойно попросить Снега отойти от АГСа и отработать из него.

Тамик уже мчал ко мне навстречу. Мы вдвоём с ним двинули к гранатомёту, и Тамик, не переводя дыхания, принялся крутить на нём барашки и откидал очередь.

Он выпустил ещё несколько очередей из АГСа, и Говорун радостно по рации поделился с нами данными, полученными своими органами чувств: «Вот теперь я услышал». А нам нужно было сворачиваться и бежать в укрытие.

Мы так и сделали. Быстро разобрали гранатомёт. Я взял станину и наполовину пустую улитку и побежал в посадку. К тому блиндажу, рядом с которым уже висел мой автомат.

Там я быстро снял с себя каску и бронежилет и пролез внутрь блиндажика. Он был небольшой. Метра три в длину и полтора в ширину. У блиндажа был всего один накат брёвен.

В этом блиндаже лежали на спальных мешках, сваленных в кучу, два старых человека. Дед с первого поста Снежной посадки, тот самый, кому я на заводе помог нести ночью пулемёт, высказав небольшое раздражение в связи с его просьбой о помощи. Можно сказать, там был ещё один дед — мужик, которого избили в самолёте, уносившем нас на войну. У него уже давно отросла косматая борода. Я поначалу и не вспомнил его. Лишь небольшие отёки от сильных кулаков помощников пилота позволили мне его опознать.

Как ты знаешь, я уважительно отношусь к старости, очень люблю слушать рассказы про то, как в Советском Союзе было хорошо и какой там был вкусный пломбир по восемнадцать копеек. Так что новое соседство сулило мне только приятные впечатления.

Дед-пулемётчик, которого звали Колей, судя по всему, питал к молодости не такие чувства, как я к старости. Всю нашу короткую совместную жизнь Коля давал мне самые неприятные поручения, заставлял меня под обстрелами собирать хворост для печки, если таким словом можно обозвать вырытый внутри блиндажа куб со сквозным отверстием, выходящим наружу.

Поскольку война сделала меня очень религиозным, я, стараясь соответствовать своду правил поведения и образу мыслей человека православного, не припоминал ничего Коле.

Даже извинился перед ним и протянул свою ладонь для примирительного рукопожатия.

На следующий день другой дед, Андреич, надоумил Колю на путешествие до города, где были магазины. Коля спросил всех жителей блиндажа, включая вернувшегося с танкового биатлона Чудру, моего земляка, с которым я сидел за одной партой на Фонтанке в момент подписания первых обязательств перед армией, кому и что нужно принести. Чудру Коля внимательно выслушал. Моё же мяуканье с просьбой купить нормальных сигарет он перебивал и старался от него отказаться. Хотя деньги, которые я ему протянул, Коля сразу взял.

К вечеру Коля вернулся и бросил в меня несколько пачек: папиросы «Беломорканал» и какие-то луганские сигареты «Прима Дона» без фильтра. Наверное, у меня было тогда недовольное лицо. Я молча сигареты взял. А Коля начал возмущаться, что я даже не сказал ему спасибо.

Я, как обычно, стараясь отработать право лежать в этом блиндаже, собирал хворост для растопки. Услышал стрекотание дрона и, сбросив охапку на землю, побежал в укрытие. В этот момент приходит Коля с коробкой сухих пайков. Он говорит: «Теперь твоя очередь. Иди на дорогу и принеси ещё коробку».

Я понял сразу же, что сухпайки предназначены не нам. Скорее всего, их привезли для парней из соседнего полка, которые были на пересечении Тульской и Безымянной посадки. Я попытался объяснить, что у меня нет желания брать чужое и что недавно пролетел дрон, а следовательно, скоро может начаться обстрел.

Меня обозвали трусом и буквально выпнули из блиндажа.

Я брёл по посадке. Звёзды чуть подсвечивали мне тропу. Грянул выстрел миномёта за несколько посадок от нас. Свист мины, которая упадёт совсем рядом. Разрыв, разделивший мину на несколько сотен осколков. Я залёг. Меня засыпало землёй и срезанными железом ветками.

Поднявшись, я быстро добежал до ближайшего окопа. Встал на первую ступеньку, заметил торчащие из ямы ноги. Почему-то я первым делом подумал, что это кто-то спит. Я потормошил ноги. Сказал: «Мужик, проснись, обстрел идёт». Лишь когда я спустился ещё на одну ступеньку, я увидел лицо мёртвого человека. В последние дни по посадке Тулы было активное движение разных отрядов. Кто-то пробовал идти вперёд. Кто-то откатывался. И видимо, один отряд не забрал своего павшего бойца.

Второй выстрел. Разрыв ещё ближе предыдущего. Я поднимаюсь из окопа и изо всех сил стараюсь успеть за сорок секунд добежать до блиндажа.

Первым делом Коля в блиндаже спросил меня:

— Ты сухпайки принес?

— Какие сухпайки? Там обстрел идёт!

— У тебя есть сорок секунд перезарядки. Мог бы и перебежками добежать.

Я не нашёл слов для ответа. Хотя внутренний голос подсказал мне настоящие мотивы моих действий — я не хотел погибать за чужую жратву.

За то, что я тогда не принёс коробку, Коля наказал меня ограничением приёмов пищи. Теперь я ел меньше всех.

Постепенно посадка Тулы становилась кладбищем не только для людей, но и для техники. В считанные дни в пейзажи степи обстоятельства вшили остовы нескольких бронемашин. Одна БМП проезжала мимо нас, и из её двигателя начал идти пар. Экипаж успел поднять капот. Посмотреть на дымящийся фильтр, испугаться выхода миномётов со стороны противника и пуститься в бегство.

Следующим в овраге между Тулой и Безымянной встал танк. В нём был экипаж из мобилизованных. Механик-водитель десять лет назад несколько раз управлял танком на срочной службе. Государство постучалось в его дом, вручило повестку и вновь усадило за рычаги, даже не удосужившись отправить на курсы мехводов. Механик искренне пытался выполнить задачи, стоящие перед ним, но заехав в чернозёмную субстанцию, которая смешалась с дождём и глиной, посадил свой танк на днище.

Когда привезли новых мобилизованных, они выгружались из грузовика, стоящего на дороге. Враги смогли с дрона увидеть грузовик. Открыли по нему огонь из миномёта. Мимо проезжал танк. Волей случая первая мина залетела танку под башню. В нём начал рваться боекомплект. К счастью, танкисты смогли успеть покинуть машину и убежать от детонации.

Кроме Коли, меня очень удивил другой мой сосед, первый человек, получивший в глаз на высоте нескольких тысяч метров. Все звали его просто Андреич. В отсутствие алкогольного опьянения с ним было действительно интересно поговорить. Он рассказывал про свой опыт участия в первой и второй чеченских войнах. Сравнивал эти войны и войну, на которой мы сейчас находимся. Говорил, что стало гораздо хуже. Армия испортилась. Его удивляло банальное отсутствие связи: в Чечне у каждого отделения были рации. Пусть они были и не высокого качества, пусть их прослушивали боевики, иногда врывались в эфир, но факт в том, что связь была. А у нас только недавно появились дешёвые китайские рации в количестве трёх штук: одна на двоих у Гранита и Говоруна, одна у Снега и одна у Тулы.

Каждый день Андреич сидел у блиндажа и смотрел на людей, которые заходят на крайние позиции. И как они выходят. Как кого-то выносят.

Мы с Андреичем и Чудрой помогали нести плащ-палатку, на которой был раненый солдат-мобик. Когда мы уже почти подошли к дороге, где стояла машина, рядом разорвался снаряд, и в Чудру попал осколок. Весь вечер Андреич рассуждал: «Да уж, сами выносим раненых, и сами получаем раны».

Вся посадка Тулы тогда превращалась в линию эвакуации. Мы, как на эстафете, передавали погибших и раненых от поста к посту. Наша точка становилась крайней перед дорогой, по которой порой проезжала техника, пикапы и машины. Я научился смотреть на раненых и погибших так, что не испытывал страха. Главное, не смотреть им в глаза. Даже если раненый молчит, у него обязательно приоткрыт рот, а в глазах — боль.

Мне было очень стыдно, когда я не мог найти в себе смелости и сил добровольно вылезти из блиндажа и помочь группе, несущей раненого. Я это делал наперекор желаниям и тревоге, постепенно перерастающей в панику. Я воспринимал участие в эвакуации не как нечто должное, а как собственное наказание. Мне было очень стыдно за себя, хотя я и старался делать всё необходимое.

Самое обидное в тех днях, помню, было, когда несли на плащ-палатке мобилизованного с забинтованной головой. У него были закрыты глаза и приоткрыты губы. Лицо его было в грязи и крови, на подбородке торчала щетина, но всё равно он был молодым. Лет двадцати пяти, не больше. Я смотрел в его лицо весь путь до бетонки. Двумя руками держал край плащ-палатки, она норовила выскочить из моих слабых рук. Когда мы только начали движение, он ещё дышал. На бетонку выбежал Андреич, оставив впереди себя держать край плащ-палатки какого-то бойца из другой роты. Андреич остановил легковую машину сотрудников ЧВК. Мы хотели перегрузить раненого в салон, но по непослушным рукам и ногам, по отсутствию дыхания поняли — не донесли. Сотрудники сказали, что если он мёртв, мы должны погрузить его в багажник. Так и сделали.

Андреич очень любил смотреть на пламя в недопечке по вечерам. Он смотрел на корень дерева, торчащий наверху, который постепенно обугливался, и говорил: «Да, вот так и человек постепенно выгорает, как эта деревяшка».

Он подразумевал моего Зёму, который после неудачной атаки, не сказав никому ни слова, одним утром собрал вещи и ушёл в госпиталь жаловаться на контузию. Андреич его не осуждал. Наоборот, оправдывал, говорил, смерть была так близко с Зёмой, и это легко может сломать.

Андреич всегда помогал с оружием, очень подробно мог рассказывать про назначение каких-то деталей автоматов, пулемётов и гранатомётов. Его интересно было слушать.

Андреич послал меня в деревню за водой. Но не в ту, куда мы ходили с посадки Снега, а стоящую позади. Шёл я туда не один, а вместе с Марком и Фонарём. На наше счастье, упал туман, и когда мы выходили с посадки, небо было чистым от мин и дронов. Лишь вдали были слышны перестрелки автоматов и пулемётов.

Мимо нас проносились БТРы, на броне которых сидело по несколько человек, придерживавших бездыханные тела мертвецов от падений с борта. Через каждые сто метров под кустами или вблизи бетонных конусов и стройных рядов зубьев дракона под плащ-палатками, одеялами и спальниками лежали трупы. На нашем участке фронта у смерти было почти два месяца на то, чтобы наточить косу и собрать урожай.

Фонарь, пока мы держали путь, юморил. Поделился, что снял с мёртвого мобилизованного бронежилет. До этого, на выдаче имущества в Белгородщине, Фонаря обделили. Он хоть и был доволен приобретением, жаловался, что плиты в жилете очень тяжёлые. Мобилизованных снабдили тогда броней «модуль-монолит» с изрядным весом, который, насколько я понимаю, не был военным бронежилетом, а предназначался для подразделений Росгвардии. Вообще, мобилизованные зачастую заходили на позиции на несколько часов. После первых обстрелов и потерь они бросали всё своё имущество и уходили. Куда уходили? Сложно сказать. По их словам, жаловаться в военную прокуратуру и добиваться своих гражданских прав: в военкомате им пообещали, что они будут на третьей линии обороны, и, по их мнению, отправка мобилизованных на передовую — противоправное действие.

На наших глазах так уже испарилось несколько рот мобилизованных. Таким, как Фонарь, всегда было интересно походить по позициям, откуда мобики убежали. Как правило, всюду после мобилизованных валялись дешёвые наколенники, тактические перчатки, которые закупали губернаторы регионов. Губернаторы таким образом заботились о своём народе, отправляя им бесполезные элементы снаряжения. В основном же государство одевало мобилизованных, как и нас — юдашкинские бушлаты и советские вещмешки с котелками в солидоле.

Мы втроём оказались в этой деревне впервые. Зашли в один дворик, начали набирать воду из колодца. Я смог впервые за долгое время помыть руки. Очень чёрные у меня они были. Взглянув на наши чумазые и уставшие лица, какие-то парни дали нам кастрюльку с супом из куриной тушёнки и капусты в банках. Фонарь от еды отказался, и мы слопали содержимое кастрюли вдвоём с Марком.

Набрали воды, спрятали бутылки в мешки и решили покурить перед возвращением. Я заметил, что за сараем стоит мужик и болтает с кем-то по телефону. Очень сильно удивился. Я слышал, что здесь есть места, где пробивает связь. И робко подошёл к мужчине с телефоном. Терпеливо ждал, когда он окончит разговор, и попросил у него разрешение позвонить. Ненадолго. Буквально на минуту. Он посмотрел на меня. Дал мне трубку и сказал: «Парень, говори, сколько надо». Я набрал номер матери. Только сказал «алло», как чуть ли не на другом конце земного шара раздался плач. Полминуты я говорил маме, что все хорошо, я живой, не ранен, не в плену. Сказал маме, что нужно идти. Она плачущим голосом ответила, что любит меня. Я сказал, что люблю её.

Сбросил вызов и вернул телефон. Я не стал тогда тебе звонить. Боялся чего-то. Закурил сигарету. Пальцы меня не слушались, и я весь дрожал.

В голове зародились тёмные мысли: вот я только спустя несколько месяцев отзвонился матери, сказал, что всё хорошо. А пройдёт день, и меня убьют. Было очень страшно. Хотелось плакать. Я старался не думать ни о чём.

Возвращаясь на посадку, мы увидели ещё одну толпу мобилизованных, сбегающих с передовой.

Я принёс мешок к блиндажу. Зашёл туда и сказал Андреичу, что воду принёс. Мы с ним поговорили. Я рассказал про звонок матери. Андреич сказал, что ему тоже надо будет через несколько дней выйти на связь, у сына день рождения. Он поделился желанием утащить штык-нож с войны и подарить его сыну.

Андреич был, как мне кажется, хорошим человеком. Но когда Андреич выпивал, с ним бывало тяжело. Как-то они с Колей пошли в город с целью купить шоколадок, кофе, сигарет и напиться вусмерть. Были исполнены лишь покупка сигарет и введение себя в состояние сильного опьянения. С собой Андреич притащил бутылку водки.

Коля ушёл на другой пост после дежурной критики моих личных качеств. Андреич вновь начал рассказ о сыне. Сын у него работает на настоящей мужской работе. Он резчик по металлу. А я, не в пример ему, маменькин сынок и жалкий педагог.

Меня данное заявление удивило. Я сказал Андреичу, что я вместе с Андреичем лежу в земле с мышами под прилётами, а его сын в тёплой кровати с женой.

Андреич отхлебнул ещё водки из горла и начал увлечённо о чём-то рассказывать, через каждое предложение меняя вектор истории. За повествованием сложно было уследить. После каждой фразы он добавлял: «Не ссать, разведка».

Я смотрел на Андреича и пытался придумать действие, которое способно вернуть его в трезвое состояние. Решил его накормить. Вскрыл ножом банку каши. Воткнул в неё ложку и протянул Андреичу. Когда на открытую банку не последовало никакой реакции, я попытался накормить Андреича, как ребёнка. Только тогда он выхватил из моих рук банку и попытался есть самостоятельно.

Траектория ложки, направляемая его дрожащей рукой, проходила мимо рта. После нескольких попыток перекусить всё его лицо было заляпано кашей.

Затем Андреич поставил на землю банку и промычал: «Не ссать, разведка». Попытался подняться по ступенькам блиндажа, бормоча что-то под нос. Из всего потока слов я разбирал лишь повторяемую, как мантра, фразу «Не ссать, разведка». На первой же ступеньке Андреич поскользнулся и упал в центр блиндажа. Повторил: «Не ссать, разведка». После этой фразы опорожнился на спальные мешки и уснул.

Недолго продолжалось наше житие на Тульской посадке. Спустя пару дней поступил приказ вернуться на Снежную и усилить там поредевших мобилизованных. Другая бригада сдала деревню впереди. Снежная посадка оказалась в полукольце.

* * *

После того самого стука каблуков Алины по ступенькам лестницы, после произнесённого шёпотом «прости», после захлопнутой двери, повёрнутого два раза ключа, сознание моё оказалось полностью разрушено. Память была как детские каракули: начинаешь идти от начала кривой линии и путаешься в середине, не понимая, что было первым и что потом.

Отдельные обрывки. Плач, чёрное пьянство, морозная улица около её подъезда. Ожидание, что она выйдет. Лёгкое пальто, дрожь. Она не выходила. Смотрела на меня из окна. Потом зашторивала окна. Двери всё так же закрыты. Мольбы дать мне попытку. Слова, что люблю. Молчание в ответ. Пренебрежительный взгляд. Красивый, злой, сероглазый. Под этим взглядом всё так же цветут синие венки. Не для меня. Вскрытые мои вены. Красные капли на полу общежития. Незарастающий шрам. Таблетки по сорок штук разом. Передозировка. Мутное сознание. Всё кружится, убегает. Чувство, будто осталось только закрыть глаза и, кроме темноты, ничего не будет. Опять открывал глаза. Опять жизнь. Опять тот же самый мир, где мне уже никогда не быть тем, кем я хотел, и не быть с той, кого я любил.

Всё вокруг чужое. Одиночество. Сугробы. В них я лежал пьяный. Люди мимо. Даже те, про кого раньше говорил «друг». Очередные попытки. Неудачи. Новые бутылки алкоголя, новые истерики и слёзы. Всё больше убеждение, что лучше бы я не рождался на свет. И взявшееся ниоткуда желание написать тебе.

Мы долго не виделись. Алина запретила мне общаться с тобой. Я запрету подчинился. Хотя иногда я скучал по тебе. Иногда плакать хотел от отчаяния, когда понимал, что тебя нет в моей жизни. Особенно когда нашёл в почтовом ящике в подъезде родного дома родного города открытку из Филадельфии. Ты мне писала той осенью, когда я умирал внутри. Говорила, что любишь меня. Что только со мной чувствуешь себя живой. Говорила, что я как будто вдыхаю в тебя воздух. Я не слушал тебя тогда. Наоборот, отстранялся и отвечал, что не желаю с тобой общаться.

Не знаю, почему спустя несколько месяцев ты согласилась на встречу.

Мы встретились неподалёку от «Маяковской». Ты, улыбаясь, приблизилась ко мне. Обняла меня. В руках у тебя был бумажный пакет с пышками. Ты вручила их мне. А я вложил в твою ладонь тетрадный листочек, ещё один список анекдотов про евреев.

Мы сидели в том же подвале, где у нас проходило первое свидание. Пили холодное пиво из пластиковых стаканов. Ты выбирала в списке анекдоты, слушала мои пересказы и интерпретации. Я с надрывом и отчаянием смотрел на тебя. Я тогда постоянно жил с надрывом, готовый впасть в истерику в любую минуту.

Уже охмелев, выслушав все анекдоты, ты рассказала о своём новом молодом человеке. По твоему описанию, он был хорошим.

Я сказал, что рад за тебя. Ты мне рассказала, что когда осенью я тебя отверг, ты состояла в некоторых связях со множеством мужчин. Порой очень мерзких. Особенно красочно описала какого-то гитариста с татуировками на лице. Я с глупой улыбкой слушал это всё. Я всё понимал. Я сделал тебе больно, и то, что ты вообще согласилась со мной на встречу, — чудо. Мне было неприятно рисовать в воображении твои истории. Особенно про хорошего и любящего парня, с которым ты сейчас. Я должен был порадоваться, должен был признать исключительно свою вину в том, что всё так случилось и сложилось. Должен.

Допив пиво, я проводил тебя до улицы, где ты теперь жила. На прощание ты меня обняла.