На вторые сутки, ближе к закату, нас поменяли тульские. Выяснилось ещё, что Снежная посадка, по словам Гранита, которые до нас донесли, не имеет значения, и комбат предложил её полностью заминировать. Мы же, по его распоряжению, возвращаемся на Снежную, ночуем и утром переезжаем на Тулу.

На обратном пути я шёл рядом с Тойотой. После того как мы с ним перебежали овраг, он попросил у меня сигарету. Я очень удивился. Он не курил, по его рассказам, уже лет десять.

Тойота сказал, что ему было страшно эти два дня. И он видел своими глазами, как в Местного впиваются осколки и как Старлея откидывает ударной волной. Он добавил, что часть осколков летела в его направлении, но обогнула его и ушла в землю рядом с ним.

Дойдя до Снежной, мы обнаружили, что на первом посту сидят десять незнакомых бойцов. Мы поздоровались с ними. Они представились мобилизованными, которые только что прибыли на войну.

Пока я шёл по посадке до нашего поста, я наблюдал, как мобилизованные ходят в полный рост, встают среди поля на дороге, кучкуются и глядят на всё испуганными глазами. Мне не нравились их действия, не нравилось их количество, и хоть я пытался раздать советы каждому встречному о минимальных правилах поведения, понимал, что за весь день они уже наверняка показались врагу.

Примечательно, что офицеров среди мобилизованных не было. Действовали они все по своему усмотрению, возникла мысль о строительстве окопов. Это было не вполне оправданное решение. Мы уже засеяли наш участок посадки небольшими окопами, и у нас даже было несколько вполне готовых блиндажей.

Уже стемнело, когда неподалёку от нашего шалаша я обнаружил колотящего по земле лопатой мобилизованного. Это был какой-то пухлый мужчина лет сорока. Я подошёл к нему, протянул руку и объяснил, что нужно прекратить. Он смотрел на меня пустыми глазами, тяжело дышал и отказывался воспринимать мои слова. Втыкал лопату в землю на половину штыка, загребал землю и кидал в сторону подсолнухов.

Повар и Тамерлан принялись объяснять новобранцам прописные истины и азы выживания, словно они бывалые солдаты. Мобилизованные образовали круг. Внимательно слушали и задавали много вопросов.

Они согласились ночью дежурить за нас. Мы легли в шалаш. Я достал из кармана пакетик с военным билетом, извлёк оттуда твою фотографию. Смотрел в твои глаза, на твою улыбку, губы с намазанной на них яркой помадой. Потом достал икону Ангела-хранителя. Посмотрел на неё. Перевернул и начал повторять молитву.

Накинул на голову капюшон. Застегнул спальный мешок. Лёг горизонтально. Над шалашом стремительно пролетел дрон. Я слишком устал на танковом биатлоне и вместо привычного испуга, который гонит меня на уровень ниже земли, я испытал чувство, близкое к отчаянию. Выругался про себя. Наверняка мобилизованные, которые толпятся сейчас у нашего шалаша, создавали в камере ночного дрона большую тепловую сигнатуру.

Я уже отказался от планов на сон. Просто лежал с закрытыми глазами. Хлопок выхода. Короткий свист мины. Разрыв. Осколки стучат по деревьям, ветки падают оземь. Я быстро вылезаю из спальника и мчусь к блиндажу, который мы копали. Я кричу в темноту всем людям, чтобы они бежали в яму.

Мы так и не успели накрыть тот блиндаж полностью. У нас не хватало брёвен. Мы смогли построить из имеющихся только столбики каркаса и накрыть его на четверть одним накатом. Я сказал, чтобы все бежали под крышу, пусть и столь малую по своей площади.

Человек семь забились в том углу. Я лёг на них. Среди голосов, которые я слышал, не было мне знакомых. Скорее всего, товарищи с моего поста заняли маленькие окопчики, понимая, что в них намного безопаснее, нежели в этом котловане.

Я говорил людям, чтобы они не выбегали. Оставались в яме. Пытался найти нужные слова объяснения принципов работы миномёта. Я говорил, миномёт не точное оружие, и вероятность прямого попадания мины в человека равна вероятности выиграть в лотерею миллион долларов. Говорил, что земля нас защитит. Что отвал примет на себя осколки, и вообще большая часть осколков пройдёт поверху. Я говорил, что вниз ничего не залетит.

Через несколько приходов, которые были очень близки к нам, настолько, что от них земля дрожала и сыпалась обратно в котлован, нервы одного мобилизованного не выдержали. Он выскочил из ямы, несмотря на мои уговоры остаться. Кричал только, что нужно отступать, ведь враги выцеливают эту ямку.

Следующий приход. Мина легла прямиком в посадку, чуть дальше нашего шалаша. Этот мужик вернулся к яме, лёг на бруствер и начал выдавливать из себя: «Пацаны, мне руку оторвало». Его затащили обратно. Рука у него была на месте, просто туда залетел осколок.

Больше никто не старался убежать. Все сидели в яме, слушали выходы и вжимались в землю за секунды до разрыва.

Я почему-то вспомнил один из привычных эфиров Тамика, когда он бормотал что-то во время обстрела о том, что нас Господь спасёт, что мы не такие уж и грешные, что нас защитит земля, что сама посадка и её деревья нас уберегут.

Я продолжал успокаивать мужиков. Советовал им читать про себя молитвы. Говорил, что всё хорошо будет.

Я не самый смелый солдат. Просто я был среди них самым обстрелянным.

Почти с час продолжался обстрел. Когда через сорок секунд, примерное время перезарядки миномёта, о котором я не забыл упомянуть, не последовало выстрела, я чуть приподнял тело. Лишь ноги мои лежали на земле. Упирался я на локоть. Я спросил мужиков, есть ли у кого неуставная сигарета. То бишь такая, которые не привозят в обозах. Один парень достал из кармана пачку и протянул мне. Я дрожащими руками извлёк из пачки сигарету и вставил в зубы. Все, кто лежал в этом углу, сделали так же. Один из мужиков пустил пламя в зажигалке, и все начали подносить сигареты к огню. Темнота чуть рассеялась светом оранжевых огоньков. Кто-то из мобилизованных произнёс: «Вот мы и пережили первый обстрел». Я усмехнулся.

В темноте появился силуэт высокого человека.

— Ну что, все живы? Испугались?

Я узнал голос Сокола. Он обходил посадку, видел перепуганных людей в окопах и подпитывал их страхом своё самомнение. Мы сказали ему, чтобы он отвёл раненого ближе к дороге.

Все начали расходиться. Мои старые товарищи поднялись из маленьких окопчиков, легли под крышу шалаша и накрывались спальными мешками. Тамерлан пытался найти в темноте свой автомат, параллельно что-то монотонно объясняя мобилизованному. Я ему сказал:

— Тамик, мне страшно. Никто мне ничего не скажет, если я сейчас пойду ночевать в блиндаж к Тойоте и Даниле?

— Мне тоже страшно. Все нормально. Тебя никто не осудит. Иди спи.

Я добрёл до блиндажа. Тойота перепроверял свои вещи. Курил сигарету. Пытался, видимо, чуть отвлечься от факта ранения Местного и Старлея. Забыть тот день. Канонаду и страх. Забыть рёв танковых двигателей и грохот их орудий. Мы с ним обсудили обстрел. Я чуть успокоился, слушая его тихий голос. Узнал место, где я могу лечь. Лег туда, куда мне указал Тойота. Уснул.

С утра поднялся туман. Воздух был настолько плотным, что снаряды в нем путались и со скрежетом пролетали к своим целям над нами.

Мы начали послушно выполнять приказание Гранита и готовить вещи к переезду на посадку Тулы. Собирали всё съестное, всю воду, всё вооружение. Даже шалаш разобрали, планируя применять его детали на новом месте жительства.