Жека очень хорошо готовил. Он мог буквально из ничего состряпать достойный обед. И когда мы ходили в деревню за водой, его взгляд вечно цеплялся за то, что можно утащить для своей военно-полевой кухни. Знаешь, в памяти среди одинаковых дней может постоянно появляться какой-то эпизод, может, просто картинка, может, место. И почему-то я часто вспоминаю, как ночью шёл дождь, мы прятались под дырявой крышей шалаша, сидели на маленьком пятаке мешанины из одеял и спальников, куда ещё не натекла вода. Утром стояли у костра. Сушились. От нас шёл пар. Жека готовил на сковородке хлопья пюре с тушенкой на сливочном масле. Мы сидели, впитывали тепло от огня и по очереди втыкали ложки в это пюре, о чём-то говорили, шутили, благодарили Жеку за обед. На какое-то время благодаря теплу, вышедшему солнцу и вкусному пюре все позабыли о трудном мире вокруг.

Жеке очень нравилось рассуждать о войне, смерти, об оружии. Он с улыбкой на лице мог услышать приближение к позициям дрона-разведчика и сказать: «Это „Байрактар“! Я знал, что рано или поздно окажусь здесь, и изучал подобные темы». Хотя и не «Байрактар» это тогда был.

Помню, я рассказывал Жеке о своём опыте первых дней на войне и подытожил, что я так боюсь оттого, что война с первых дней кроваво оскалилась на меня. Я говорил ему: когда ты попадёшь в подобные ситуации, увидишь подобные картины, смелости у тебя поубавится. Жека отвечал, что я не прав. Рассказал, что он всю жизнь крутил баранку и на дороге видел разные картины, видел и трупы, и кровь. А значит, войне нечем впечатлить его.

Жека часто захаживал в Пещеру драконов. Любил пригубить самогонки на меду, покурить травы, попить манаги. Витя ставил ультиматумы: «Ты пить пей, а к наркоте не подходи и близко, а иначе общаться перестану с тобой». Это такое милое проявление мужской дружбы. В этих словах было столько заботы о человеке, с которым вместе ходил в школу, жил на одной улице, а теперь вот попал на войну. Когда Жека вновь накурился, мужик этот сидел, жаловался на него, что вот, столько лет знакомы, а всё не слушается, так человека не хочет терять, терять друга, но придётся… Утром они снова стояли вместе и разговаривали, как ни в чём не бывало.

Четвёртый земляк Жеки, Вити и Сокола был одним из учредителей Пещеры драконов. Его звали Лёня. Лёня подружился с мужиком, усомнившимся в Белгородской области в рассказе ополченца и получившим за это кулаком в глаз. С тех пор все шутливо окликали мужика «Фонарём». С ними был ещё один, молодой пацан Марк. Как я уже рассказал, Лёня, Фонарь и Марк выкопали небольшую яму для блиндажа и по мере редкого привоза брёвен накрывали его. Подкопали углубление под печку, нашли в деревенском домике трубу, даже постелили подобие полов и положили на бревна множество кусков полиэтилена, мешков и тканей, создав гидроизоляцию.

В сравнении с жилищами большей части взвода, Пещера драконов была комфортабельными апартаментами.

Земляки, за исключением Жеки, редко заходили проведать Лёню. Он старался не выходить из блиндажа и никогда не снимал с себя каски и бронежилета. Даже на время сна. Своё стремление к повышенной самозащите Лёня объяснял желанием когда-нибудь снова увидеть собственных детей. Некоторые люди во взводе с усмешкой обыгрывали эту особенность поведения, и вместо первоначальных вариантов престижных позывных, которые себе сочинил Лёня («Связист», «Полярник», «Пограничник», то есть то, что было связано с его срочной службой), начали его называть «Лёня Бронежилет». Постепенно все стали обращаться к нему как к Бронежилету.

Он не обижался. Наоборот, делая короткие вылазки из пещеры и устраивая быстрые проходки по позициям, объяснял всем, как важно носить средства индивидуальной защиты. Я с ним был полностью согласен. Во время обстрелов я тоже влезал в броню и цеплял на голову каску. Даже если стреляли по соседней посадке — вероятность того, что обстрел перенесут на наши позиции, никогда не бывала нулевой.

Фонарь и Марк в деревне мало того, что получили от самогонщицы скидочную карту и сертификат на бесплатную бутыль за очень частые обращения к её услугам, нашли в деревне дикую коноплю, которую на верёвочках развесили над печкой в своей пещере. Они её курили, делали из неё кашу и варили манату на молоке, добытом бартером с местными жителями.

Люди, заходившие к «драконам» в гости на огонёк, порой могли пропасть без вести на сутки. Уж больно хорошо там было, и много греховных плодов просились на дегустацию.

Однажды Фонарь договорился с мирными жителями о том, что они сделают ему подарок: барана. После передачи прав на баранью жизнь Фонарь застрелил дарованное ему животное выстрелом в голову, погрузил на тележку и несколько километров вёз его тушу до посадки.

«Драконы» в тот день устроили барбекю, на которое звали всех жителей посадки Снега. Я по каким-то делам проходил мимо первого поста, и Бронежилет дал мне кусок жареного мяса и несколько печёных картофелин. Я в одну минуту это всё съел, но не стал просить добавки: не хотел надолго задерживаться в этом обществе, и уж тем более не было у меня желания пропадать без вести на неопределённый срок.

Странным событием, которое внесло разнообразие в нашу рутину, было появление со стороны, где, как нам казалось, наших нет, человека, представившегося лейтенантом. Он вышел на наш крайний пост. Поставил автомат к дереву. И начал своё повествование: дескать, он из другой бригады, их роту послали в атаку, и практически все погибли.

На лейтенанте был наш камуфляж, но не было бронежилета. Как объяснил он сам, осколок расколол ему плиты. Рассказ лейтенанта, равно как и сам факт его появления со стороны крайнего поста, были странными. И пока он курил неуставные сигареты и продолжал рассказывать о себе и своих злоключениях, мужики на всякий случай взяли в руки оружие и начали проверку документов. Документы все были новые, буквально двадцать первого года издания. Что паспорт, что военный билет. Это ещё больше всех насторожило.

Пришел Снег. Поговорил с лейтенантом. Подтвердил, что его рассказ — правда. Действительно, сегодня бригада наших соседей сходила неудачно в атаку на соседнее село, уже занятое врагами. Остатки взвода лейтенанта стояли на крайнем посту.

Воспользовавшись военными средствами связи, а в нашем случае это была пешая прогулка длиной в километр до посадки Тулы, где работала единственная на роту рация, лейтенант вернулся к своему взводу и приказал своим людям делать посты рядом с нашими. На время у нас появились союзники.

Доверия их боевые качества и стойкость не вызывали. Но снабжение взвода друзей было удивительным. Утром к ним приезжал или бронированный автомобиль «Тигр», или БМП-3, привозившие воду, сухие пайки, боекомплект и вещевое имущество. Несколько дней продолжалась наша совместная жизнь. Мы чуть расслабились, ведь в случае нападения врага первыми его встретят союзники.

На третий день они снялись с позиций. Ничего не объясняя нам, соседи на рассвете погрузились на борт БМП и уехали. В какой-то мере это была хорошая новость. Только «бэха» скрылась за горизонтом, наши пешие группы пошли в сторону позиций союзников заниматься мародёрством. Соседи после отъезда оставили нам много чего полезного: еду, теплые вещи, боекомплект, кофе, чай, бытовые мелочи. ***

Мы с детства готовились к войне, делали из дерева автоматы, играли в солдатиков, воображая себя генералами. Мы смотрели фильмы о войне, слушали о ней песни, отмечали День защитника Отечества, служили срочную службу в армии, где нас в обязательном порядке учили убивать людей. Ну хотя бы один раз перед присягой на стрельбах с шестью патронами. Даже если остальная служба увлекательно проходила на уборке территории и работах. Вокруг войны выстроено много героики, много пафоса. Но на самом деле ничего героического в ней нет. И хорошего тоже. Это одно из самых бессмысленных ремёсел. И незачем учиться пять лет в училище военному делу, чтобы потом, не сделав ни одного выстрела, в первую же неделю попасть под артиллерийский огонь и погибнуть. Я не видел на войне героев. Я видел обычных людей, которые в свободное от рытья окопов и пережидания обстрелов время говорили о своих жёнах, детях и мирной работе. Никто не был создан для войны. Нужно быть конченым маньяком, чтобы получать от войны удовольствие. Можно к ней привыкнуть, она может стать рутиной, можно шутить и острить на войне. Но никто не заслуживает участия в ней. Я сказал, что не видел героев на войне. Я слегка соврал. Если понимать под героизмом стоицизм, близкое к христианскому смирение, каждодневный труд без выходных, то я видел, как голодные, замёрзшие люди спокойно сидели под ежедневными обстрелами и не отступали без приказа. В этом и был весь героизм. Умерить гордыню, телесные потребности, терпеть непогоду, голод и близость смерти.

Я знаю, как ты ненавидишь её. Знаю, что тебе никогда не нравилось, когда я её упоминал в разговорах с тобой. Но я не могу не рассказать о ней. Без этого рассказа многое в моем письме будет непонятным.

Я узнал её задолго до знакомства с тобой. Я учился тогда на первом курсе, и ко мне подошла в перерыве между парами девочка с факультета журналистики. Она выразила желание познакомиться, и мы с ней договорились о встрече.

Тем же днём я поехал с товарищем на собеседование по приёму на работу. Кончилось оно тем, что мы с другом напились в одном из двориков на Сенной площади. Изрядно выпивший, я стоял на остановке и ждал автобус. Меня назвали по имени. Это была та журналистка. А рядом с ней стояла её соседка. Она. Её звали Алина.

Когда я заходил к журналистке в гости, я часто разговаривал с Алиной. Что забавно, она тогда изредка гуляла с моим одногруппником, с тем самым приятелем, с которым мы без особых успехов искали работу.

Я смотрел на книжную полку Алины, и меня удивляло количество совпадений с моей. Мне было интересно с ней разговаривать.

Не могу даже сказать, как так получилось, что я прекратил общаться с журналисткой и рассорился с ней. А Алина перестала общаться с моим приятелем. Знаю только, что мы с ней стали тогда друзьями.

После пар мы могли гулять по странным районам Петербурга, кататься на троллейбусах, распивать слабый алкоголь в барах. Встречать закаты. Созерцать Финский залив. Возвращаться на электричках.

Алина позвала меня на празднование своего дня рождения. После этого мероприятия её соседка уезжала к себе в родной город на каникулы. Алина же оставалась досдавать сессию и проходить практику. Мы тогда вместе вернулись в её квартиру. У неё было вино в холодильнике. Она сказала, что ей страшно оставаться одной в доме. Предложила мне временно пожить у неё. Я согласился. Это было всяко лучше, чем сосуществование с тремя странными соседями в маленькой комнате общежития. Сначала я спал на отдельной кровати. А потом как-то так получилось, мы начали спать вместе, в обнимку.

Я тогда не понимал даже, зачем мы общаемся. Я наперёд загадал, что никакого любовного подтекста в нашей дружбе не будет. Как-никак, я проявлял знаки внимания к её соседке, а с Алиной когда-то гулял мой на тот момент не просто приятель, а лучший друг.

Мне, наверное, тогда Алина и не нравилась. Я старался так думать. Хотя перед выездом из её дома на каникулы я заметил одну деталь: её вены под глазами. Её взгляд. Я такого никогда не видел.

В новом учебном году мы периодически делали вылазки в город, устраивали прогулки, вместе ходили в магазин вблизи моего общежития по вечерам, когда там были крупные скидки на выпечку и готовые салатики. Но чаще всего она приглашала меня в гости, когда её соседки не было дома. Алина вкусно готовила. Мы вместе ели. Смотрели кино. Обсуждали книги. И всё оканчивалось тем, что один-два часа у нас оставался на то, чтобы вместе лежать. Она всегда лежала справа от меня. Головой она упиралась в сгиб моей правой руки. А левой рукой я опоясывал ей живот. Ноги наши переплетались. Мне нравилось чувствовать её дыхание на шее или на щеках. Нравилось её сердцебиение. Её тепло. Иногда мы могли поцеловаться. Но всегда говорили, что мы целуемся как друзья. Я оправдывал это фразой: «Христос и Иуда тоже целовались». Потому что по-человечески когда-то любили друг друга. Так почему мне нельзя было целовать своего друга — Алину? Тем более, если так сладко было её целовать.

Она всегда слушала то, что я ей рассказывал. А я слушал её. Постепенно она узнала обо мне всё. А я узнал всё об Алине. Она была в моем понимании не просто другом, а самым близким другом. Самым близким человеком. От неё я ничего не скрывал.

Она разделяла мои взгляды и юношеские идеалы. Я хоть и не знал тогда России, не знал толком её народа, но почему-то чувствовал, что должен Россию любить.

В один майский день мы поехали в Кронштадт с Алининой преподавательницей по философии и её мужем. Несмотря на то, что философиня была чудаковатой женщиной, нас очаровал её муж. Интересный мужчина в годах, видевший гибель Советского Союза и смуту девяностых. Он похвастался шрамом на виске от демократизатора, рассказал о своём участии в тогдашних патриотических движениях, о партии, которую он строил с писателем Валентином Распутиным, о знакомстве с Лимоновым, Дугиным, проще говоря, он был человеком из той среды, которая нас с Алиной очень привлекала и интересовала. Он видел вживую кумиров нашей молодости.

Мы начали общаться с тобой тридцатого мая. А двадцатого июня у Алины был очередной день рождения. Я пришёл на него. Она в тот год отмечала его дома. Мы мило беседовали, ели и пили в компании её подруг. Потом я собирался пойти на вокзал и воровать цветы для тебя. Алина попросила разрешения пойти со мной. Я не отказал ей.

Только мы вышли за пределы двора, как она начала плакать. Странные вещи какие-то рассказывала. О том, как я ей дорог. Обнимала меня. Целовала в щёку. Отвлекла от цветов. Я начал понимать, что Алина меня любит.

На следующий день я отменил встречу с тобой. С Алиной после этого старался не видеться и избегал её. Мне было стыдно перед ней. Я её боялся тогда. Не знал, что должен чувствовать и о чем думать.

Когда ты уехала в Америку, Алина позвала меня на беседу. Мы почти не говорили о том, что думаем, и о том, что чувствуем. Разговаривали о том, что происходило с нашей последней встречи, об успехах в сдаче сессии, о забавных поступках общих знакомых. Она как бы вскользь сказала, что ненавидит тебя.

Её соседка убыла на летние каникулы. Алина позвала меня к себе домой.

Мы тогда впервые поцеловались не как друзья. Я даже сказал, что люблю её. Она — что любит меня.

Я не верил в то, что ты, вернувшись из Америки, будешь меня помнить.

И я тогда верил в то, что сказал Алине.

И ей я тоже верил. А тебе и в тебя нет.

Я тогда убеждал себя в том, что еврейская девочка, кандидат на получение израильского паспорта, которая ездит по миру, ходит на свидания в дорогие рестораны, катается на машинах разных мужчин, не увидит ничего в простом русском парне из маленького города, у которого ничего нет в кармане и нет даже желания карманы свои хоть чем-то наполнить.

Я думал, что должен искать любовь в губах сероглазой русской девочки, также приехавшей в большой и страшный город из городка маленького. Неизвестного и забытого. Почти на краю света.

Я верил Алине. Я убеждал себя в том, что люблю её.