В новом нашем коллективе царило землячество. Мужики постарше нас с Призраком были все из одного села в Ярославской области. Жили на одних улицах и ходили в одни школы. Были друзьями ещё до войны. Их вызвали в конце августа в военкомат и сказали, что скоро будет мобилизация и их, соответственно, точно забреют в солдаты. Вариантов избежать такого развития событий, по словам работников военкомата, не было, кроме одного-единственного: заключить контракт на три месяца и пойти на фронт добровольцами. По заверениям работников, план предполагал, что всего через три месяца мужики смогут вернуться домой.

Мужики-добровольцы были очень простыми. Все работяги, под сорок лет. Среди них выделялся Сокол. Он имел военного опыта поболее своих земляков, ибо служил несколько лет по контракту в каком-то спецподразделении. Однако последние лет десять работал на заводе и даже смог пройти карьерную лестницу до мастера цеха.

Сокол был очень высокого роста, с широкими плечами и с худым русским лицом. Он глядел на мир серыми глазами, немного непонимающе. Все события, происходившие с нами, вызывали у него массу вопросов. Почему всё так, а не по-другому? Очень часто Сокол критиковал наше снабжение, наше командование и вообще был в некотором замешательстве от того, во что превратилась наша армия. Он говорил, что ожидал чего угодно, но только не роли румынского военнопленного, который попрошайничает картошку у бабушек.

Сокол чуть позже меня оказался на фронте. Он не пил в одной памятной мне школе воду из батарей и не поскальзывался на мясе товарищей у железной дороги, а в Харьковской области ему и его призыву запомнился только тесный кузов зерновоза и уплывающие окраины брошенных нами сёл.

Тишина первых дней на Луганщине прошла, противник подтянул миномёты и начал систематические обстрелы посадок. В первый раз прилетело рядом с Соколом. У Сокола была паника. Он даже произнёс такую фразу: «Кто хочет жить, уходите со мной».

Более опытные воины остановили его от бегства из посадки. Успокоили и заверили, что все эти разрывы — не по нам. Нужно просто принять упор лёжа и ждать.

Чуть освоившись, привыкнув к звукам войны, Сокол принялся культивировать в себе смелость. Прежде всего он наловчился скрывать страх в выражении лица и в разговорах.

Ещё ему очень помогало обращаться к тем, кто скрывать эмоции не умел. Он подходил к таким людям и спрашивал: «Страшно?»

От прежних слов «Кто хочет жить…» ничего не осталось. Им на смену пришёл юмор. Человек обживался на войне. И лично я, хоть и был иногда жертвой его попыток самоутвердиться в собственной отваге, не злился на него. Сокол — простой мужик, который десять лет трудился на заводе, любил жену и растил ребёнка. А тут внешние обстоятельства поместили его на войну, где страшные звуки и чудовищные пейзажи из крови и мяса.

Тем более, уняв страх, Сокол проявлял лидерские качества. По сути дела, на посту он был старшим и старался отвечать за людей рядом и оказывать им помощь. К примеру, на лесопосадке впереди нас стоял взвод другой бригады. После нескольких обстрелов они снялись с позиций и куда-то ушли. Их уход был стихийным и, как следствие, очень много запасов еды, оружия, боеприпасов и бытовых вещей оказалось брошено.

В первую ходку Сокол и ещё трое парней принесли несколько мешков еды и АТС — автоматический гранатомёт станковый. Еда в мешках была не очень разнообразной: гороховое пюре в жестяных банках и пластиковые пакеты с плавленым сыром.

Во вторую ходку Сокол решил взять меня, как человека, не имевшего спального мешка.

Он сказал, что видел там несколько спальников. Несмотря на некоторую снисходительную и слегка высокомерную интонацию, с которой он обращался ко мне, как к самому трусливому и глупому человеку во взводе, я про себя искренне поблагодарил его за этот жест.

Мы вышли на рассвете в чистое поле. Ещё не проснулись миномёты и дроны. Без родной лесопосадки, её деревьев и кустов я чувствовал себя очень слабым и беззащитным. В крови играл адреналин. Мне было боязно, но почему-то вместе с тем очень радостно от небольшого приключения.

На покинутой позиции чернели пустые окопы, всюду блестели патроны, цинки, упаковки сухих пайков и жестянки консервов. Где-то на тропах были видны взведённые мины, о наличие которых меня сразу же предупредили, посоветовав смотреть под ноги. Вдоль лесопосадки воронки от прилётов начертили причудливые рисунки на чернозёме. Неровные и витиеватые.

Я уже видел подобные пейзажи. И наша посадка превратилась бы в похожее зрелище, если бы мы ушли. Там, откуда мы уходим, непременно оставалась раскопанная земля: могилы окопов, ямы блиндажей, а также лунки от прилётов. Валялись банки консервов, коробки из-под сухих пайков, втоптанные в землю окурки. Лежали россыпи гильз и цельных патронов. Забытые вещи. Бушлаты, спальные мешки. Ящики от боеприпасов, некогда набитые съестным. Пройдёт всего одна весна, воронки и окопы зарастут травой. Она же скроет и блестящие банки. Гильзы и патроны окажутся под толщей палой листвы и земли. Лишь пустые пластиковые бутылки, в которых некогда была вода, продолжат ещё долго синеть среди зелени.

Природа наше присутствие непременно перемелет, сотрёт наши следы. Наши дела и поступки забудутся. Дожди вместе с ветрами очистят эту землю. Земля забудет, стерпит. И всех примет.

Но вот парадокс этой и любой войны, который я тогда понял, — чем ближе ты к земле держишься, чем глубже зарываешься, тем большая вероятность, что она пустит тебя навсегда в себя чуть позже.

Закинув на спину скрученный спальный мешок, я продолжил осмотр брошенных позиций. Собрал в вещмешок, заблаговременно взятый мной у другого товарища, всё съестное, что нашёл: пакеты конфет, печенье, сахар, чай, и не было предела моей радости, когда я опробовал на вес зелёные со звездой коробки от сухих пайков и почувствовал, что практически всё содержимое на месте. Радость моя закончилась в тот момент, когда я отодвинул картонный лоток. В нос ударил резкий запах плесени и гнили. Видимо, поэтому паек и не был тронут.

Сокол искал ддя себя подсумки, попутно собирая в рюкзак пищу и наборы для чаепитий. Вообще, его внешний вид был немного чудаковат: красные наколенники, автомат с подствольным гранатомётом и патронташ с парой гранат. А его желание ещё больше украсить себя, рационализировать вес и места хранения боекомплекта было странной прихотью и попыткой отвлечься от страха. Я думаю, не нужен ему был этот подсумок.

Мы вернулись, довольные своей добычей. Мужики поставили на костёр котелок, разнеся всем жителям поста радостную весть, что сегодня окунём в воду не по пять раз заваренный одинокий мешочек чая, а несколько свежих пакетиков. И даже сахар в воду добавим. А закусывать будем конфетами разной степени сохранности.

Первый поход в ближайшую деревню тоже был связан с Соколом. Он сказал, что моя очередь отправиться за водой. Идти до деревни нужно было по бетонной дороге на километр вперёд, повернуть и прошагать ещё два километра. Мы вдвоём вышли утром, когда только рассвело.

Под одинокими деревьями на полпути к дороге был пост ребят с батальона. На въезде в деревню стоял грузовик, посечённый осколками. Он принадлежал нашим миномётчикам и был замечен врагами с воздуха. Враги запустили несколько снарядов с большим разбросом.

К счастью, никто из местных жителей и солдат не пострадал. Лишь одна бабка жаловалась нам на то, что в её сарай прилетело. Говорила, ещё отец её этот сарай строил. Плакала, когда вспоминала сам разрыв снаряда. Лепетала, что если бы она была в огороде в тот момент, то была бы мертва.

После сетований на работу украинской артиллерии и разгильдяйство солдат бабка чуть поменяла тон и успокоилась. Посмотрела на меня. Сказала: «Ты такой молодой…» Моя молодость растрогала её, и она поделилась целой тушей курицы. Бабка сказала, что после последних прилётов электричество в деревне пропало, холодильник перестал работать, а значит, мясо бы всё равно испортилось.

За домом этой бабки был ручей. В нём мы с Соколом набирали воду. Нам не раз рассказывали, что пить воду из колодцев нельзя ни в коем случае, — стоячую воду легко отравить. Якобы десятки взводов, отделений и целых рот погибли от этого. Поэтому все старались набирать проточную воду.

После ручья мы двинулись к улице с заброшенными домами. За ними были огороды с уже подоспевшим урожаем. Мы с Соколом набрали в мешки картошку и лук. Наша добыча была солидной: на двоих мы несли десять литров воды, тушу курицы, запас картошки и лука. Недавно Местный принёс на посадку сковородку, а на брошенных позициях нами была найдена коробка с пачками сливочного масла. Ужин обещал быть сытным и вкусным.

Крайней точкой нашего маршрута был поход к бабке, гнавшей самогон. Дорога к её дому была вся в следах от траков и колёс, видимо, все подразделения в округе обращались к ней за товаром, и многие не брезговали подъезжать к ней прямиком на танках и боевых машинах. Бабка была не очень обаятельной и приятной. У бабки были золотые зубы, и речь её содержала в себе мало чисто русских слов. Это был тот же деревенский суржик, но с большей долей украинских выражений. Странно, что даже в пределах одного села люди обладали разными диалектами и набором слов.

Ходили слухи, что у самогонщицы сын служил в ВСУ Потребителей самогона это не останавливало, и может, некоторым успокоением было то обстоятельство, что отпускала она продукцию за российские рубли.

Ужин в тот вечер действительно вышел славным. Готовил его Жека, земляк Сокола. Закончили чаепитием с относительно свежими пакетами чая, что пережили всего две повторные заварки.