Тамерлан часто делал обходы посадки, стараясь найти себе собеседника на часик-другой. Я с ним сдружился. Когда приехал на посадку Гранит и сказал, что скоро может прибыть проверка с генералом и нам срочно нужно окопаться, а поскольку лопат нет, то, по словам Гранита, копать мы должны были хоть касками, я предложил Тамерлану вместе рыть окоп.

Копали мы его между местом дислокации четвёртого и третьего поста, ближе, соответственно, к моему, к третьему. Из рабочего инструмента у нас были консервная банка и нож. Копали тогда все, хотя бы небольшие лунки, в которые можно было лечь. Грохот канонады впереди и случай с Пивом мотивировали нас на активный труд в деле постройки самых примитивных форм фортификации.

Мы с Тамерланом по очереди рыхлили землю штык-ножом, а после загребали её банкой и откидывали на жиреющий бруствер. У нас получилось вырыть окоп, где два человека могли сидеть на корточках, и при этом макушки их всё же были скрыты уровнем земли. Результат для скудного инструментария впечатляющий. Хотя это была в большей мере заслуга Тамика.

Он энергично орудовал и штык-ножом, и баночкой. Я хоть и старался, но явно экономил силы, не допуская боли в мышцах: только я чувствовал усталость, так сразу брал перерыв.

Тамерлан ещё не был в бою, не видел кровь, не знал сильных прилётов. Только здесь начался его военный путь. Говорят, в первую же ночь он пацанам на четвёртом посту предложил зарываться так, чтобы земля была выше головы, строить волчьи ямы и обустраивать огневые точки.

Поскольку всё для него было внове, и человеком Тамерлан был своеобразным, часто у него возникали конфликтные ситуации. В том числе и во время нашей грандиозной стройки. Не помню даже из-за чего, но мы рассорились, и Тамик на меня кричал. Мужики смеялись, слушая отрывки нашего конфликта. Местный даже в шутку спросил у Тамика, не Весы ли тот, случаем, по гороскопу, намекая на какие-то черты характера.

Ссору нашу завершило то, что ближе к закату я взял штык-нож и направился на заготовку веточек для создания подобия перекрытия окопчика. Штык-нож я закинул куда-то на бруствер, когда потребность в этом инструменте отпала. С началом дождя, когда чернозём распух от влаги, и движения людей перемешали всю поверхность посадки, штык-нож потерялся.

Дождь был очень некстати. Никаких толковых укрытий от него у нас так и не было заготовлено. Первым делом я попытался скрыться от непогоды в шалаше Данилы. Мы с ним сидели вдвоём под нехитрой крышей из веток и листвы, но капли быстро нашли в ней бреши и принялись стучать по нам.

В принципе, ничей шалаш бы не выдержал. Даже у Тойоты случился потоп. Мы просто стояли поддеревьями, полагая, что их кроны с ещё живыми листьями хоть часть дождя возьмут на себя.

Но в дожде было и хорошее. Пока он шёл, я не слышал привычной уже стрельбы в стороне населённого пункта, который находился впереди. Не слышал ни с одной из сторон выходы или приходы артиллерии. Дроны в такой ливень тоже вряд ли полетели бы.

Несмотря на явные неуютные ощущения, несмотря на то, что моя одежда впитала в себя влагу каждой ниточкой, несмотря на холод, дрожь и мерзкие чувства от капель, бьющих по лицу и ладоням, было в душе и чувство безопасности. Было не страшно, а просто противно.

Первоначально в деле стояния под деревом компанию мне составил Данила. Он был ровесником Пива. Рыжая борода, нос картошкой, напуганный взгляд. Данила был очень простым человеком. Очень пугливым. По этому показателю во взводе, наверное, только я мог его переплюнуть с большим отрывом. Он пошёл на войну добровольцем. Когда-то он уже был на другой войне — в Чечне. Данила был осторожен, не пил. Помогал мне, как самому юному, советами. Мне особенно запомнилось, что когда где-то недалеко от нас были прилёты мин, Данила глядел на меня и говорил, чтобы я изменил свой взгляд, а то по взгляду видно, как мне страшно, и что я ожидаю чего-то плохого. Он сказал, что если так буду смотреть, то с ума сойду.

Если Тойота скучал по книжке, то Данила заявлял, что хочет хотя бы газетку какую почитать. Я помню, когда Старлей делал самокрутки из махорки, добытой Местным во время похода в деревню, Данила взял обрывок газеты на украинском языке и пытался читать. Он даже особо не понимал, что читает.

Той дождливой ночью, видя лишь приблизительные очертания деревьев, кустов и товарищей, я почему-то решил рассказать Даниле о тебе. Я даже хотел достать из внутреннего кармана военный билет, где была вложена твоя фотография. Но всё равно ничего не было видно. Я бы хотел на неё посмотреть не только ради демонстрации фото Даниле. Я хотел ещё раз вспомнить, как ты выглядишь. Вспомнить улыбку.

Мы ждали окончания дождя. Но уже через несколько часов, когда в целях согрева мы вышли из-под деревьев и начали хаотично кружить в темноте по посадке, Местный предложил развести костёр. Идея эта была встречена неоднозначно. С одной стороны, если костёр увидят враги, то наведутся всем, чем только можно. С другой стороны, вряд ли трудности от непогоды возникли только у нас.

Остаток ночи мы стояли вокруг костра, развели в котелке дождевую воду, довели до кипения, закинули в неё использованный пакетик чая и концентрат. По очереди хлебали сладкую и горячую жидкость.

* * *

«А мы с тобой, брат, из пехоты, а летом лучше, чем зимой». В этих словах из старой песни, на самом деле, столько невыразимой, непередаваемой грусти, и за нею стоит настоящая трагедия. После отступления из Харьковской области, странных ночных штурмов, зачисток, побегов, атак, — для меня, для всех нас началась типичная война, какой она была и во времена Великой Отечественной, и во времена Первой мировой. Мы не ходили каждый день на зачистки и атаки, не вели ежечасно перестрелки из стрелкового оружия. Мы занимались удержанием линии фронта. Мы были парой сантиметров красного карандаша на карте в штабе. Вся наша задача состояла в том, чтобы линия не переместилась назад и не поменяла цвет. Враги постоянно были где-то рядом, каждый день обстреливали нас из миномётов и смотрели на нас с дронов, а мы их даже в глаза не видели. Если и завязывался стрелковый бой, то стреляли мы по темноте, по подсолнухам. Темнота и подсолнухи стреляли по нам в ответ. Иногда даже попадали в нас. А мы не видели никого в прицельной планке. Даже если кто-то из нас убил человека, он не знал этого. Но скорее всего, мы так никого и не убили. Убивали лётчики, артиллеристы, танкисты, операторы БПЛА. А мы боролись с собой, с непогодой, прятались в окопы во время обстрела, и вся наша работа состояла лишь в терпении. Мы должны были просто стоять на месте и никуда не двигаться. Бороться со страхом, голодом, холодом, недосыпом, с мыслями о близости смерти. И готовить почву для тех, кто действительно будет убивать. Именно так выглядела война типичного пехотинца.

Неожиданностью для нас стало обретение командира взвода в лице вновь прибывшего лейтенанта с позывным «Снег». Позывной от фамилии — Снежин. Мы, двадцать пять сирот, обрели своего родителя. Нас немного удивляло, что это был очень молодой лейтенант, только окончивший училище. Он, конечно, не был способен дать нам ответы на возникавшие вопросы, не обладал значимым боевым опытом, и вообще ситуация, в которой мы оказались, а именно житие отшельников на лесопосадке, к которой медленно двигался фронт, была для него тоже новым жизненным опытом. Снег проживал это всё впервые, вместе с нами. Не только мы что-то обрели: наш новорождённый рубеж обороны, наша лесопосадочка перестала быть безымянной. Теперь у нас появился официальный адрес. Мы жили на Снежной посадке.

Лесопосадка. Временная любовь моя. Служебный роман. Я не знаю, сколько дней потребовалось, чтобы выучить её триста метров в длину и пять в ширину. Как я методом ушибов и падений выучил расположение деревьев в ней, как я стал различать раны от осколков на её деревьях. Земля её, изгибы обнимались всем моим хрупким телом во время обстрелов. С каждым днём мы становились всё ближе. Она обнажалась. Сбрасывала свои листочки. Открывалась мне и зачем-то так по-предательски открывала нас для вражьих глаз. Я каждый день встречал с ней рассветы. Так ненавистен был климат вокруг. Но какое красивое здесь небо по утрам. Очень красное. Как будто вся кровь на этой земле проливалась ради того, чтобы угодить в палитры небесных художников, которые задумали раскрасить небосвод. Я пил воду из походного котелка, а частицы земли и небольшие листики успевали накапать туда, ещё пока он стоял на костре. В каждую секунду я вдыхал её. Мою лесопосадку. В каждом глотке воды она была со мной. Я научился каждый рассвет говорить спасибо Господу Богу за то, что пережил день и ночь. Я чуть ли не плакал, смотря на красивое небо и солнце, вспоминая, как рядом со мной от прилёта мины ослеп один солдат и навсегда утратил дар видеть эту красоту. Каждый раз, когда мне становилось страшно, я вспоминали её. Снежную. Какое имя у неё теперь красивое!

Ты меня к ней не ревнуй. Она намного холоднее тебя. Лесопосадка хоть и давала нам хворост для костров, сама по себе была холодной. У неё было не твоё тёплое дыхание, а холодный ветер с полей. Не твоё горячее сердце, а сырая земля внутри.

Я засыпал с твоими песнями. Когда мне было невыносимо грустно или страшно, я представлял твой голос, перепевающий репертуар Кристалинской, Пугачёвой и даже каких-то французских исполнительниц. Я прекрасно помню, как впервые ты отправила мне видео, на котором держала в руках маленькую гитарку и играла на ней популярный в нулевые годы шлягер.

У тебя был очень красивый взгляд на видео. Очень изящные движения рук по струнам. И мне так нравился твой тон при исполнении песни!

Через пару дней после первой твоей песни мы встретились возле студенческого общежития, где ты планировала оставить на сохранность свои вещи, дабы пока ты будешь в Америке, они не потерялись. Я помог тебе перетащить чемоданы, занёс их в комнату, где не было никого. Кроме нас. Я присел на кровать и прислонился спиной к дужке. Ты положила голову мне на колени. В помещении было тихо. Только твоё дыхание и робкое сердцебиение. Мы сидели ещё несколько минут и глядели друг другу в глаза.

Я спросил у тебя про обещанную награду: бутылку вина, которая, по твоим заверениям, была у тебя дома. Ты сказала, что сейчас мы за ней поедем. На метро мы добрались до твоего района. Выбрались из подземелья навстречу закату и грядущей посиделке. Я всегда любил лето в Питере. Наверное, за эти три месяца в году можно было прощать городу холод, хмурь и серость. Было в летнем городе ощущение постоянного праздника жизни. Почти карнавала. Рестораны и кафе выносили на улицу стулья и столики. Жители облачались в пёстрые лёгкие наряды и толпились на тротуарах. Безработные музыканты выставляли на проспектах свои инструменты и начинали стучать по барабанам, бряцать по струнам и нескладно голосить в микрофоны. Небо зажигалось салютами звёзд и белых ночей. В тот день непривычно много молодых вывалилось на улицы. Только спустя десятки минут хождений, нескольких риторических вопросов, откуда так много прохожих, до нас с тобой дошло, что сегодня «Алые паруса».

В твоей квартире мы распили бутылку. А когда вино кончилось, я с некоторым разочарованием осознал, что алкоголь сегодня нигде нельзя купить. Несмотря на это, мы всё равно отправились в путешествие на поиски какого-нибудь маленького магазинчика, не соблюдавшего нормы административного права, за наличный расчёт всё равно отпускавшего покупателям бутылки с акцизными марками.

Путешествие кончилось удачей, к нашему возвращению в твой дом изрядно стемнело. За столиком мы допили вторую бутылку. Я сказал, что устал и очень хочу спать.

Ты уложила меня и ушла переодеваться в ванную. Через минут десять ты открыла дверь и пустила в комнату жёлтую полосу от ламп. Она чуть подсвечивала твою фигуру в ночнушке. Стук нажатия по выключателю. Скрип петли и удар двери. Только тёмный силуэт был мне виден. Ты легла рядом. Я молчал, отвернулся и закрыл глаза, рукой нащупал стену перед собой. Ты прошептала: «Повернись». Я повернулся. «Обними меня». Я обнял тебя. «Целуй меня». Я целовал тебя. И так до самых сновидений мы обнимались, целовались, шептались. Мне казалось, что этот матрас в углу холодной квартиры с открытым окном — единственное настоящее на всём белом свете. А то, что сейчас за окном: лето, праздничные фейерверки и пьяные гуляки — их как будто нет. И ничего нет. Нет никаких забот повседневности. Кроме меня, тебя и квартиры с выключенным светом.

Тем больнее мне было утром осознавать, что уже завтра ты уедешь в Америку и, как я считал тогда, наша история закончится. На прощание мы крепко обнялись, сделали одиночный поцелуй в губы, и я вышел за дверь.