Вернувшись в гостиницу, я обнаружил записку, угрожавшую мне физической расправой. Текст был накарябан на обратной стороне книжной закладки: “Я убью тебя, жалкий подражатель!” И подпись: “Призрак Уиндема Льюиса[4]». Не скажу, чтобы угроза сильно меня испугала: клоун, объявивший мне войну, был так же неспособен что-либо совершить, как и написать.

* * *

Идея рассказа. Женщина рожает яйцо. Поступает в родильное отделение, но вместо ребенка на свет появляется яйцо весом два килограмма восемьсот грамм. Врачи не знают, что делать, надевают на яйцо подгузник и кладут в инкубатор. С яйцом ничего не происходит. Тогда они сажают на яйцо мать – тоже безрезультатно. Наконец, дают матери его подержать. Та тут же привязывается к нему, называет его “моя детка”. У яйца нет ни ручек, чтобы ими пошевелить, ни голоса, чтобы заплакать. Ну яйцо, какие к нему вопросы? Женщина забирает его домой, дает ему имя, купает, заботится. Яйцо не меняется, не растет, но для матери оно “моя детка”. Женщину бросает муж. К ней перестают приходить друзья. Она воркует с яйцом, говорит, что любит его. Яйцо трескается…

* * *

Заглянул в клинику к сестре в Юго-Восточном секторе. Ни один город мира не умеет прятать свою нищету так, как Вашингтон. Всего в паре кварталов от Национальной аллеи и Капитолия, где каждый день толкутся тысячи туристов, люди завешивают разбитые окна полотенцами, чтобы защититься от дождя, а ложась спать, заколачивают досками двери на ночь. Хотя сестра жила чуть севернее зажиточного района Адамс-Морган, женскую консультацию она открыла в Юго-Восточном секторе, населенном преимущественно чернокожей беднотой. Не знаю, чего в моей сестре больше – упорства или твердости. Рядом с ней я чувствую себя лилипутом.

Я вошел в клинику через парадную дверь, и десять женских лиц одновременно повернулись в мою сторону, словно хотели спросить: “А ты что тут делаешь?” Я подошел к стойке регистратуры.

– Меня зовут Телониус Эллисон, я брат доктора Эллисон, – сказал я.

– Да быть того не может.

Регистраторшу нельзя было назвать полной, но ее было много. Она встала, обошла стойку и заключила меня в объятья. Я утонул в них, успев подумать: так вот как обнимают по-настоящему.

– Значит, ты тот брат, который писатель, – сказала регистраторша, отступая на шаг и окидывая меня оценивающим взглядом. – И такой видный.

Она крикнула куда-то вглубь коридора:

– Элеонора! Элеонора!

– Что? – откликнулась Элеонора.

– К нам тут писатель пожаловал. Собственной персоной.

– Что?

– Брат доктора Э.

Пришла Элеонора и тоже бросилась меня обнимать. На шее у нее висел стетоскоп, растворившийся в ее большой и мягкой груди, когда она меня в эту грудь вдавила.

– Доктор Э. сейчас с пациентом.

– Да, мой сладкий, – сказала регистраторша, сияя лучезарной улыбкой. – Ты пока посиди, а я ей про тебя сообщу. А если что понадобится, вот она я, только позови. Меня Ивонн зовут. Запомнил?

Я сел в пустое кресло, обитое дешевой оранжевой тканью, рядом с молодой женщиной с накладными загнутыми ногтями синего цвета. На коленях она держала маленького мальчика с сопливым носом.

– Симпатяга, – сказал я. – Сколько ему?

– Два года, – сказала женщина.

Я кивнул. Кресло оказалось на удивление удобным (что в приемных большая редкость), и я почувствовал, как все мои кричащие утренние тревоги постепенно стихают, переходя в шепот, все менее различимый в шуме окружавшей меня реальности.

– А что ты делаешь в Вашингтоне? – спросила Ивонн из-за своей стойки.

– Приехал на конференцию, – сказал я.

– Видно, ты большой человек, если в Вашингтон на конференции ездишь, – сказала она.

Я покачал головой и засмеялся.

– Нет, это конференция общества “Nouveau Roman”. Совсем не важная. Сделал утром доклад и теперь свободен.

Ивонн посмотрела на меня так, словно мои слова растворились в пространстве, не достигнув ее ушей. Кивнула, глядя куда-то мимо, и снова погрузилась в свои бумаги. Меня охватило чувство неловкости, неуместности, преследующее меня всю жизнь, чувство, будто я всегда и всюду чужой.

– Вы книги пишете? – спросила женщина с ребенком.

– Да.

– А какие?

– Романы, – сказал я. – Рассказы.

И без того чувствуя себя не в своей тарелке, я теперь не знал, как ответить, чтобы прозвучало просто и без позерства.

– Мне двоюродная сестра дала “Их глаза видели бога”[5]. Это в университете проходят. В университете округа Колумбия. Хорошая книга.

– Абсолютно с вами согласен, – сказал я.

– Она и “Тростник”[6] мне давала, – сказала женщина, придвигая сидящего на коленях сына поближе к себе. – “Тростник” – моя любимая книга.

– Блестящий роман.

– Разве это роман? – спросила она. – Там же не одна история, да и стихи тоже есть. Но вместе вроде как одно получается, не знаю, как это выразить.

– Вы прекрасно выразили.

– Я все про тот рассказ думаю, “Место в ложе”, думаю и прямо вижу себя в театре, вижу, как два карлика на сцене дерутся.

Она тряхнула головой, словно освобождаясь от наваждения, и вытерла ребенку нос.

– Вам бы следовало поступить в колледж.

Девушка засмеялась.

– Не смейтесь, – сказал я. – У вас большие задатки. Хотя бы попробуйте.

– Я и школу-то не закончила.

Я не знал, что на это сказать. Почесал затылок, обвел взглядом комнату, скользнув по другим лицам. Почувствовал свою ничтожность: от девицы с синими ногтями как-то не ожидаешь услышать ничего, кроме примитива и глупости, а она оказалась совсем другой. Глупым был я.

– Спасибо, – сказал я девушке.

Она не ответила, и, по счастью, ее как раз пригласили пройти на прием.

Вышла Лиза в белом халате со стетоскопом на шее. Я впервые видел ее в больничной обстановке. Она казалась спокойной и раскованной, но одновременно собранной, держащей все под контролем. Я гордился ею, преклонялся перед ней. Я встал, и мы обнялись – она как всегда формально и сухо, а я искренне, так что в итоге объятье вышло вдвое теплее, чем обычно. От неожиданности она даже слегка покраснела.

– Мне еще надо посмотреть двух больных, и потом поедем, – сказала Лиза. – Ты удачно попал: пикетчиков наших нет. То ли в церковь ушли, то ли на шабаш. Тебя тут не обижают?

– Ивонн не дает, – сказал я, но регистраторша, похоже, ко мне охладела. Механически улыбнулась и помахала в воздухе карандашом с ластиком. – Я тебя жду.

* * *

Когда мне было пятнадцать, мой друг Дуг Гласс (его правда так звали) спросил, не хочу ли я поехать с ним на вечеринку. Аннаполис, лето. Дуг на год меня старше и уже разъезжает на собственной машине. Конечно, я соглашаюсь! Прикатываем. Снаружи громыхает непривычная музыка, бухают басы. Отовсюду доносятся мужские голоса, старающиеся звучать на октаву ниже, и девчачье хихиканье. Сначала мы стоим на лужайке, и я держу пластиковый стаканчик с пивом, пока пиво не становится теплым. Я пока не привык к его вкусу, но еще больше боюсь, что может стошнить. В этой части Аннаполиса я не бывал, но невдалеке виднеется знакомый шпиль Капитолия штата Мэриленд, и я приблизительно представляю, где мы.

– Йо, бро, тебя как зовут? – обращается ко мне долговязый парень, выпуская струю сигаретного дыма почти мне в лицо. – Я Клевон.

– Монк, – говорю.

– Монк? – смеется. – Это ж с какого перепоя тебя так назвали?

В этот момент я скорее готов умереть, чем признаться, что вообще-то мое настоящее имя – Телониус.

Подходит другой парень, и долговязый ему говорит:

– Слышь, Регги, угадай, как этого перца зовут. Монк!

– Как мартышку, – фыркает Регги. – Да он и похож.

– Не, ну серьезно? – спрашивает Клевон.

– Эллисон, – говорю.

– Это имя или фамилия?

– Фамилия.

– А имя?

– Тео.

Клевон и Регги переглядываются и пожимают плечами, давая понять, что Тео – скучное имя и над ним особо не постебешься.

– А чего это тебя Монком прозвали, братишка? – спрашивает Рэгги.

Мне не нравится его интонация, особенно слово “братишка”.

– Ничего, – отвечаю. – Просто прозвище.

Подходит Дуг и говорит:

– Пойдем внутрь заглянем, Монкси.

– Монкси, – хором повторяют Клевон и Регги, прикрывая ладонями рты. Их чуть не разрывает от смеха.

– Давай уедем, – говорю я Дугу, плетясь за ним к дому. – Мне здесь надоело.

– Сначала внутрь зайдем. Ты же хотел на девчонок позырить.

Это точно, на девчонок я очень хотел позырить. Но что с ними делать потом, понятия не имел. Только надеялся, что они не станут обращаться ко мне “братишка” или спрашивать, как меня зовут.

Внутри полумрак, гостиная битком набита народом, а в центре извиваются танцующие. Пока мы протискиваемся сквозь толпу на другой конец, Дуг начинает пританцовывать и показывать пальцем на своих знакомых. Мы с ним дружим недавно, и я поражаюсь, скольких он тут знает. Дуг останавливается рядом с двумя девчонками. Из-за громкой музыки ему приходится чуть ли не кричать.

– Ничё так тусовка, – говорит Дуг.

– Ага, – говорит одна.

– Вы сестры? – спрашивает Дуг.

– Ага.

Потом они молча наблюдают за танцующими. Я потрясен тем, как запросто Дуг завел разговор с противоположным полом, – он еще больше вырастает в моих глазах. Потом Дуг поворачивается к девчонке и говорит:

– Потанцуем?

– Ага.

Я остаюсь с ее сестрой. Она хорошенькая, в коротком летнем платье с открытыми плечами. Где-то под потолком вращается прожектор, и каждые несколько секунд свет мягко скользит по ее шее и бедрам. Меня завораживает нежность ее кожи. Она замечает, куда я смотрю, и я извиняюсь.

– Меня зовут Тина, – говорит она.

– Эллисон, – говорю я.

– Потанцуем?

– Окей.

В следующие три минуты меня терзают мысли, которые никогда до этого не терзали. Брызгался ли дезодорантом? Чистил ли зубы? Не слишком ли сухие у меня руки? А может, наоборот, потные? Попадаю ли в такт музыке? Хорошо ли веду ее в танце? Должна ли моя голова быть справа или слева от ее головы? Я держу Тину на расстоянии, но она притягивает меня ближе и прижимается всей грудью. Ее бедра трутся о мои бедра, а ведь лето, и на мне короткие шорты. От прикосновений ее кожи мой хрупкий гормональный баланс окончательно нарушается. Пока мы танцуем, мой член неуклонно растет, и в какой-то момент показывается из левой штанины. Тина замечает это и что-то говорит, но я слышу только: “детка” и “все хорошо”. Потом кто-то включает свет, и до меня доносятся голоса Клевона и Регги: “Смотрите, какой у Монка монстр!” Я выскакиваю на улицу и бегу в сторону Капитолия.

Добираюсь до городского причала и вижу своего старшего брата с приятелями на нашей лодке. Брат спрашивает, все ли в порядке. Я говорю, что да, и спрашиваю, можно ли к ним. Он смотрит на остальных и нехотя кивает. Его друзьям явно не по себе в моем присутствии, они все меньше разговаривают и быстро расходятся.

– Вылезай и отвяжи швартовы, – говорит Билл. – Как ты здесь оказался?

Он заводит мотор, и мы отчаливаем.

– С Дугом приехал. На вечеринку. Мы там потерялись.

– Ясно.

– Я тебе не помешал? – спрашиваю я.

– Нет, не переживай.

Под знакомое глухое тарахтение мотора меня постепенно отпускает. Вода залива кажется мне абсолютно безмятежной. Я запрокидываю голову и смотрю на небо.

* * *

Мы с Лизой приехали в гриль-бар “Капитолий” и устроились в кабинке под головой лося.

– Почему ты ездишь на ланч именно сюда? – спросил я.

– Не знаю. Видимо, тянет поглазеть на всех этих умников, принимающих законы. – Она отпила чая. – Хочешь загадку? Ты в лодке, и глохнет мотор, но довольно мелко, а на тебе брюки за двести баксов, и при этом такси, которое ждет тебя на берегу, чтобы отвезти в аэропорт, вот-вот уедет. При чем здесь Верховный суд?

Я пожал плечами.

– Грести или идти вброд. Роу против Уэйда[7].

Давно я не видел на лице Лизы такой счастливой улыбки.

– Так себе каламбур, да?

– Сама придумала?

– Когда не спится, и не такое в голову лезет. – Лиза окинула взглядом зал и снова посмотрела на меня. – Рада тебя видеть, братишка.

– Спасибо. Я тоже рад тебя видеть. Знаешь, я ведь тобой горжусь. И отец бы гордился. Особенно тем, что ты делаешь в клинике.

– Не самое престижное место.

– При чем тут это?

Я заметил, что какой-то мужчина у барной стойки пристально на нас смотрит.

– Ты его знаешь? – спросил я.

Лиза обернулась – и мужчина отвел глаза.

– Нет. А что?

– По-моему, он к тебе приглядывается.

– Было бы неплохо.

– Барри, конечно, повел себя по-свински. Я всегда считал, что он ничтожество.

– Ты это еще тогда сказал, – засмеялась Лиза. – Помнишь, как я на тебя разозлилась?

Подошел официант и принял заказ. Убирая блокнот, улыбнулся Лизе.

– Как дела, док?

– Прекрасно, а твои, Чик? Это мой брат Монк. Проездом из Калифорнии.

Я пожал протянутую мне руку.

– Чик, – сказал Чик.

Я подождал, пока официант удалится, и улыбнулся сестре.

– Ты ему нравишься.

– Возможно, но, по-моему, Чик, который вообще-то Птенчик, раньше встречался с Биллом.

– Вот оно что.

Мы помолчали, думая о Билле, пока мне это не надоело.

– Я очень мило пообщался с одной из твоих пациенток, – сказал я, меняя тему. – Только имени не спросил. У нее синие ногти. С ней еще мальчик был.

– Я точно знаю, о ком ты. Это Тамика Джонс. У нее вообще-то двое детей. Мальчика зовут Мистер И.

– Мистер И?

– Именно. А еще есть девочка по имени Фэнтези.

– Мистер И? Фэнтези?

– Названы в честь своих отцов. Один был окутан тайной, а другого она себе нафантазировала.

– Ты меня разыгрываешь.

– Если бы.

– Чего я только за деньги ни сочинял, но такое выдумать невозможно.

Мужчина у барной стойки снова смотрел на нас, но поняв, что я это заметил, встал, расплатился и направился к выходу.

– Знаешь, мне иногда кажется, что я живу в какой-то иной реальности, а спускаюсь на землю – и не знаю, как с людьми разговаривать.

– А ты и не знаешь, – сказала Лиза. – И никогда не знал. Просто ты особенный.

– Чем я особенный?

– Не обижайся. В этом нет ничего плохого. Это даже здорово. Мне всегда хотелось быть такой, как ты.

* * *

Раньше я во всем искал скрытый смысл, воображал себя странствующим сыщиком, разгадывающим тайны мироздания с помощью герменевтики, но к двенадцати годам это прошло. Тогда я бы не смог объяснить почему, но теперь ясно вижу: я оставил попытки разгадать то, что принято называть субъективными или тематическими смысловыми конструкциями, и стал просто фиксировать конкретные случаи, чтобы на их основе, пусть и неосознанно, делать выводы о том, как устроен мир и как этот мир на меня влияет. Проще говоря, я научился принимать мир как он есть. А если еще проще, на все забил.

Когда мне было тринадцать, а сестре шестнадцать, она застукала меня в подвале за считавшимся постыдным занятием: я дрочил на порнографический журнал. На ее вопрос “Что ты делаешь?” ответил: “Дрочу”.

Такая прямота повергла ее в растерянность. Когда я заправлял ремень, она сказала:

– Ты извращенец.

– Возможно, – согласился я. – Я не знаю, что включает в себя это понятие.

– Смотри, чтоб родители тебя не поймали. Вот все, что могу сказать.

– Это не входило в мои планы. А если и поймают, что будет? Это, что ли, отберут? – Я кивнул на журнал, раскрытый на развороте.

– Где ты его взял? – спросила Лиза и посмотрела наверх – убедиться, что дверь в подвал закрыта.

– Купил.

И, чтобы ее успокоить, добавил:

– Отец сейчас на работе, а мать сюда не спускается – она пауков боится.

– Вообще-то это нормально, – сказала Лиза, словно вдруг испугавшись, что могла нанести мне психологическую травму.

– Что нормально?

– Мастурбировать. Все этим занимаются.

– Ты тоже?

– Нет, – сказала она, покраснела и занесла ногу, чтобы идти наверх.

– Спасибо, – сказал я.

– За что?

– Что успокоила.

– Не за что, – сказала она.

– Не заниматься этим тоже нормально, – сказал я.

* * *

Я внимательно следил за тем, как Лиза вилкой снимает со своего чизбургера колечки лука и складывает их на краю тарелки.

– Ты по-прежнему не ешь мясо? – спросила она.

– Иногда ем, – сказал я.

– От одного бургера еще никто не умирал.

Я полил свой салат оливковым маслом и уксусом и кивнул.

– Я очень ценю, что ты взяла на себя все заботы о матери, – сказал я. – И я согласен, что это несправедливо.

– Так получилось.

– Я чем-то могу помочь?

– Переехать в Вашингтон, например. – Она поймала мой взгляд и улыбнулась. – Если понадобится твоя помощь, я позвоню. Одно только…

Теперь я поймал ее взгляд, и она отложила вилку, вспомнив про сигареты.

– У матери кончаются деньги.

– Но я думал…

– Я тоже так думала, но они тем не менее кончаются.

– У меня с деньгами не очень. На книгах особо не заработаешь.

– Не бери в голову, – сказала она. – Просто хотела, чтобы ты был в курсе.

Тут мне стало по-настоящему паршиво, будто на меня рассчитывали, а я всех подвел. Живя в своем маленьком пузыре, я никогда об этом не задумывался. Теперь чувство вины засасывало меня, как трясина.

После ланча сестра предложила вместе заехать в “Бордерс”[8] – ей нужно было купить подарок сотруднице, которая на днях родила. Я спросил, почему бы ей не подарить сотруднице одну из моих книг, но Лиза ответила, что лучше купит что-нибудь, что та сможет прочесть. Потом она засмеялась, и как-то само собой я тоже начал смеяться.

Лиза углубилась в секцию садоводства, а я стоял посреди огромного магазина и думал, до чего же ненавижу “Бордерс” и вообще торговые сети. Часто общаясь с владельцами маленьких уютных книжных, я наслушался немало рассказов о том, как мегамонстры выживают их с рынка. Потом мне пришло в голову посмотреть, есть ли в продаже мои книги (я был уверен, что даже если есть, мое отношение к “Бордерс” не изменится). В секции художественной литературы я их не нашел. В секции современной прозы тоже. Зато спустившись на пару ступеней вниз и попав в секцию афроамериканской литературы, увидел на одной из полок во всей своей первозданной красе (читай, нетронутыми), подобранные по алфавиту, четыре моих романа, включая “Персов”. С афроамериканской литературой их связывала разве что моя фотография на суперобложке. Я почувствовал, что закипаю: пульс участился, лоб нахмурился. Читателя, которого интересует афроамериканская тематика, мои книги вряд ли привлекут, разве что вызовут недоумение, почему они оказались в этой секции. А читатель, который ищет малоизвестную переработку древнегреческой трагедии, в эту секцию не заглянет: с таким же успехом можно искать Эсхила в секции садоводства. И в том, и в другом случае результат один: отсутствие продаж. Этот гребаный магазин лишает меня куска хлеба.

Объяснять что-либо клонированному менеджеру себе дороже, поэтому я решил не поднимать волну. К тому же мне на глаза попался плакат, приглашавший на встречу с Хуанитой Мэй Дженкинс, автором нашумевшего бестселлера “А жывём мы в гетто”. Я взял с витрины экземпляр книги и прочел первый абзац:

Я асталась бес папки, неуспеф радица на свет, и с тех пор мы так и жывем: я, мамка и братишка Джунбой. По утрам Джунбой никада ничистит зубей, такшто мне иму нада фсе время напаминать. Паэтыму, када мамка убираит убелых, она гаварит, что я за ниво атвественна и фсе кладет на миня.

Я закрыл книгу, чувствуя, что меня сейчас вырвет. Сзади подошла сестра.

– Что с тобой? – спросила она.

– Ничего, – сказал я и брезгливо бросил книгу на полку.

– Как тебе? – спросила Лиза. – Я где-то прочла, что по ней скоро фильм снимут. Кажется, миллиона три за права заплатили.

– Вот как.

* * *

Массовая культура – вещь не новая. Я привык к тому, что мир ежедневно (если не ежечасно) норовит огреть меня своими “реалиями”, и приходится постоянно уворачиваться от оплеух. Но эта книга была как удар под дых. Так солнечным днем в отличном настроении бредешь по антикварной барахолке и вдруг видишь витрину с резными фигурками чернокожих – один ест арбуз, другой играет на банджо, а рядом высится пирамида из керамических банок для печенья в виде сдобной негритянки. Три миллиона долларов.

* * *

После ланча сестра предложила мне взять машину при условии, что вечером я отвезу ее домой с работы. Мы подъехали к главному входу клиники. Там уже дежурили пикетчики. Завидев сестру, они закричали: “Убийца! Убийца!” Я вышел из машины и пошел за Лизой сквозь строй протестующих, сознавая, что изо дня в день она идет мимо них одна, что защитник из меня никакой, да и не нужна ей защита. Но Лизе было приятно мое присутствие, и мы тепло попрощались. Я двинулся обратно к машине, вглядываясь в дикие, больные, искаженные яростью лица. Один пикетчик держал огромный плакат с изображением изуродованного эмбриона и потряс передо мной кулаком. На долю секунды мне почудилось, что это тот самый человек, который пялился на нас в ресторане из-за барной стойки, но в следующий миг он исчез.